не собрались. Пузо у нее такое, что просто охуеть, да и все тут. Не знал, что это такая мощная штука — беременный животик, тем более у Алеси он реально огромный был уже тогда. Сама Алеся тоненькая, а живот-бегемот во какой. Это особый кайф — когда в нежной девочке вдруг прорастает что-то древнее, звериное, могучее, что и жалко ее, и помочь ей хочется, и облизать весь животик и все тело, и ебать, ебать, ебать, заливая кончей, чтоб из ушей капало. Пока она пузатая и нам это можно.
И вот у этой пузатой Алеси стали сильно лезть волосы. Как это часто бывает у беременных.
Для всех нормальных людей это означало бы “ой-ей-ей, срочно к косметологу, чтобы остановить этот ужас-ужас”.
Для нас это означало... ну, вы уже угадали, что.
Конечно, я не мог настаивать. Мне и самому было адски жаль ее чудесных волос (а жалость эта — обязательный ингредиент фетиша). Я мог только предложить. И я видел, что Алеся, как бы это сказать, отнеслась к предложению всерьез. Колебалась, мучилась, взвешивала за и против.
Но не решилась тогда. Не смогла.
Потом у нас родилась дочь. Назвали Мэй — в часть героини самого любимого у Алеси моего рассказа. Мы оба сидели дома: в универе были каникулы, а Алеся работала мамой. Не буду перегружать текст памперсами, агусями и проч., скажу только, что у меня появился фетиш, о котором я раньше не подозревал. Правда, Алеся говорит, что подозревал, потому что он немножко присутствует в нескольких рассказах, но, видно, моя гениальная интуиция знала обо мне больше, чем мои собственные мозги.
А именно: у Алеси была гиперлактация и я повадился работать молокососом. Повадился смоктать ее, конкурируя с собственной дочерью. Дочь в ранней юности была очень спокойна, спасибо фирме-изготовителю: спала много, ела средне, и все остатки с ее стола доставались мне. Я сосал Алесю теперь уже не только для ласки, но и по медицинской необходимости.
И если б вы знали, как это охуенно, вы бы вотпрямщас побежали брюхатить своих женщин только для того, чтобы взять от жизни еще и это. Потому что это просто невозможно выдержать: когда твоя женщина одновременно и девочка, и любовница, и мать, и из ее юных сисяндр текут молочные реки, и ты хочешь одновременно и защитить ее, и выебать, и уткнуться по-карапузьи в изобильные сиськи, чтобы насосаться от пуза. Когда на одной груди чавкает малая, а на другой ты, и над вами склонилось то самое личико, усталое и заботливое, и пушистые локоны щекочут тебя, а ты обнимаешь голое плодородное тело и сосешь, сосешь, подминая грудь...
Жили мы тогда на атлантическом побережье в Делавере. Дело было летом, стояла жара, и дома Алеся практически никогда не одевалась — ходила без всего. Частично по моим просьбам, частично потому, что так и правда удобнее. Она была для меня настоящей богиней плодородия (удивительно, что за 6 лет до того я написал рассказ с таким названием): нежное, охуительно мягкое и теплое существо с девчачьей головой и грудями матроны, из которых непрерывно льется молоко. Я хотел ее до боли в яйцах, но трахать боялся и клянчил минеты, а когда она не могла — дрочил, уткнувшись в голое.
И вот на втором месяце жизни нашей Мэй как-то снова обнаружилось, что у Алеси выпадают волосы. Еще сильней, чем тогда.
Конечно, я был тут как тут со своим искушением. Алеся колебалась, и я предложил бросить жребий.
Она согласилась. И ей выпало бриться.
И я выбрил ее. Выбрил нахуй, блядь.
До блеска выбрил, до бликов на глянцевой розовой лысине.
Люблю Тебя