не жупел. И не имеет никаких прав и дальше коверкать твою жизнь. А потом мы с тобой поедем домой.
И увидел, как падают вниз её руки, как на заплаканном личике появляется недоверчивая, какая-то безумная улыбка... И по тому, как стремительно съёживалась, словно бы выцветала эта улыбка, как в только что доверчиво распахнутых глазах всё отчётливее проступали страх и напряжение, как вся её маленькая фигурка как будто постаралась вовсе исчезнуть, спрятаться за меня, я понял - начинается. И тихонько спросил:
— Идёт?
Лена, став совсем крошечной и беззащитной, уперевшись взглядом в стол, еле заметно кивнула. И чем дольше я смотрел на неё, тем сильнее во мне поднимался... гнев. Да, умом я понимал, что надо разбираться, разговаривать, выяснять, что там за ситуация, что это, всё же - семья, и с плеча рубить никак нельзя, но... слишком дорога мне была эта девочка. И пусть между нами выстроились сложные, странные, даже... извращённые отношения, она незаметно стала очень близкой, даже... в чём-то родной. И хотя я понимал, что будущее наше... сложно, сейчас было - плевать. Слыша приближающиеся, чёткие удары каблуков по бетонному полу, я готовился дать бой. Стараясь выровнять дыхание, повторяя про себя, что надо поаккуратнее, я, тем не менеее, точно знал, что раскатаю её мамашку в блин. И если будет нужно, сделаю так, чтобы они никогда больше не увиделись, пусть даже для этого мне придётся взять все заботы о Лене на себя. Потому что нельзя своего ребёнка доводить до... такого. Такого затравленного взгляда. Такого страха и беззащитности.
Я прикрыл глаза и дышал. Я был готов ко всему.
Но вот у меня за спиной прозвучал голос, и от его звука моё сердце попыталось выпрыгнуть куда-то под ноги, а потом остановилось на целую вечность длинною в миг... Этим голосом можно было расколоть льдину. Да что там льдину, этим голосом можно было крошить тысячелетние антарктические ледники! Вместе со скалами...
— Так, Валентина, я не поняла. Что ты делаешь здесь с этим человеком?!
Туалет