Ничто на милой улице не может препятствовать мне видеть эту улицу такой, какая она была при своей закладке, когда она нежила своей рафинированной пылью мои босые пятки.
Одним словом, с Бояном я не спорю и так же прилежно пускаю десять моих наманикюренно-червлёных соколов на стаю кириллических лебедей, на все тридцать три.
Вот что такое мои записки!
Вот почему я затрепетала в тёмной тишине, когда очередь рассказывать страшное дошла до Саши.
Конечно, он не ждал своей очереди, он перебил кого-то в темноте и стал рассказывать. Я не знаю, как это объяснить, но у меня было чувство, будто он обращался ко мне.
Это было и сладко, и тревожно: внимание со стороны такого храбреца и хулигана всегда приятно; но ведь эту речь слышали остальные!
Я покраснела и боялась пошевельнуться, чтобы ненароком не выдать себя окружающим кроватям.
Саша монотонным голосом говорил, я краснела.
Он всегда был груб со мной, при этом я была уверена, что я ему интересна, но он как бы гасил свой интерес. Я-то была к нему всегда лояльна, а он, подходя ко мне и заговаривая со мной, начинал как будто откровенно и тепло, но всегда обрывал себя либо презрительным ругательством, либо рукоприкладством, отчего я плакала, что вызывало его ещё большее презрение.
Не могу понять, почему, тем не менее, меня так влекло к нему.
Что ещё я вспоминаю? Я не понимала и половины тех вещей, которые Саша перечислял в своём повествовании.
Положим, о Марокко у меня имелись познания из книг, прочитанных в родительской библиотеке. Но что касается коктейлей, денег для официанта и долгов, я была совершенная дура. Не дура, впрочем; лучше сказать, я была тем, что называется «синий чулок»: книжная домашняя застенчивая девочка. Чулок я не носила тогда, меня одевали, как обычно одевают мальчиков, мальчиком я себя и считала.
Когда Саша смешал омаров с окрошкой, я удивилась, как остальные могут слушать такую дичь: не то, что они его боялись, хотя боялись, конечно, но они как будто разделяли с ним какие-то правила поведения для мальчиков, и эти правила предполагали вот такое терпеливое выслушивание всякой чуши друг от друга.
Я эти правила мало того, что нарушала, я их не применяла к себе. Собственно, мне и не требовалось платье с передником, чтобы отличаться от мальчиков. Я от них и так отличалась; они меня отличали синяками как некую Мата Хари, которая переоделась в пафосную военную форму и пролезла в их дурацкий штаб с их фальшивыми пистолетами и смешными условностями.
Но когда я услышала про сосание хуя, я оторопела. Я знала, что мальчишки любят называть вещи своими именами, но у меня не укладывалось в голове, что Саша как бы при всех заставлял меня сосать этот самый хуй.
Меня удивило, что, несмотря на ошеломляющую грубость такого описания, я как бы понимала суть описываемого.
Про официанта не поняла, а про хуй, что его надо сосать, - поняла.
Вот какие мучения я испытывала той далёкой летней ночью, замерев на кровати, не дыша, изо всех сил желая пописать, но боясь встать и выйти в туалет.
В лагерь меня забросили родители. Мне там неожиданно понравилось. На смену уединению и книжным фантазиям на сцену были выдвинуты ослепительно-яркие декорации.
Ежеминутно я представала глазам сотен и сотен голоногих зрителей в белых панамках и с красными галстуками, и сама, вынужденная оголить ноги, надеть панаму и завязать себе галстук, рассматривала их украдкой.
Я слышала рассказы, конечно, про лагерные ритуалы, и думала, что знаю о них всё. Тем приятней было признать свою ошибку, когда в один из первых вечеров нас собрали у душистого пионерского костра, и юноши
Диско