Большинство людей мало что помнят из своей жизни до того, как им исполнилось семь или восемь лет. Я помню почти все подробности своей жизни, начиная с четырехлетнего возраста. Я особенно люблю те годы, когда мне было четыре и пять лет. Пятнадцать лет спустя воспоминания стали особенно яркими. Я лелею их и оберегаю, как драгоценности, ни с кем не делясь. В конце концов, это все, что у меня есть, что я могу назвать своим.
Я опускаюсь на пол и делаю двадцать пять идеальных отжиманий. Поднимаясь, я делаю двадцать пять приседаний. Мини-тренировка занимает у меня всего две минуты. Я постоянно делаю небольшие разминки, когда у меня есть время. Я должен стать сильнее.
Я слышу голоса людей: они ходят, разговаривают и делают другие вещи, которые обычные люди делают всего в нескольких метрах от меня. Я слышу его медовый голос, обращенный к ним. Он звучит так мило, и так сочувственно. Он говорит так, словно масло у него во рту не тает. Если бы только они знали его так, как знаю я.
Я выглянул за дверь и увидел, что очередь людей, выходящих из зала, становится все меньше и меньше. Каким-то образом органисту всегда удавалось быть последним. Женщина лет пятидесяти с небольшим, похожая на птицу, улыбнулась ему сквозь свои огромные очки, когда он незаметно сунул ей в руку небольшую пачку банкнот.
Когда она попыталась завязать с ним разговор, он пообещал позвонить ей позже и закрыл за ней дверь, надежно заперев ее. Его маска начала исчезать. Он прислонился спиной к двери, словно размышляя о том, что только что произошло. Я проскользнул через дверь в церковь и начал подметать пол. Прошло всего несколько секунд с тех пор, как он закрыл дверь.
— Какого черта тебе понадобилось так много времени, чтобы начать уборку? – взревел он.
— Прости, - сказал я. Я произнес это очень громко и очень отчетливо.
— Прекрати это чертово бормотание, - выплюнул он. Он посмотрел на меня так, словно анализировал то, как я подметал. - Какого хрена ты подметаешь по диагонали? - сердито спросил он.
— Потому что ты сказал, что прямые удары слева направо повредили пол, и ты избил меня за это, - сказал я. - Ты также сказал мне, что прямые удары задом наперед выглядят странно и Богу они не нравятся. И ты побил меня.
— Это не значит, что можно наносить гребаные удары по диагонали, - сказал он. Он так быстро вытянул руки, что я почти не успел их разглядеть. Его левая рука обхватила меня за горло и стала душить. Его правая рука ударила меня по лицу с такой силой, что моя голова откинулась назад, и я упал на пол.
— Господь ненавидит глупость и тупых людей, - кричал он, радостно пиная меня в бок. - Господь ненавидит людей, которые не гордятся своей работой и не делают ее хорошо! - Боль пронзала меня с каждым ударом, и мой гнев рос. И вдруг - пятнадцать лет пыток и издевательств... закончились. Когда он потянулся, чтобы пнуть меня еще раз, я откатился от него.
Последние два года я отжимался, приседал на корточках и выполнял любые другие упражнения, какие только мог придумать. Он был старше и крупнее меня. Но я был моложе, сильнее и решительнее. Я схватил его опускающуюся ногу, обхватил ее руками и вывернул, повалив его на пол рядом со мной.
Он был так потрясен, что не мог найти слов, чтобы выразить это. Он поднял руки, чтобы ударить меня снова. В его глазах было отчаяние. Я перекатился
Серебрянная медалистка