Неужели понял, кто она такая? Игорь почувствовал, как горло сжалось от ужаса, как будто чья-то холодная, костлявая рука сдавила его шею, и он выдавил, его голос дрогнул, как струна, готовая лопнуть под напором:
— Да? Может быть... не заметил, — он проклял себя за эту слабость, за этот дрожащий тон, что выдал его страх, его бессилие перед этим стариком, что стоял перед ним, как воплощение его кошмаров.
— Ага! Не мудрено. Юбок-то много. Все и не упомнишь, — Толик усмехнулся, и в его тоне сквозило что-то покровительственное, почти презрительное, как будто он был хозяином положения, а Игорь — жалким слугой, недостойным даже поднять на него взгляд. — Чё, лошара, думал, я не догадаюсь, чья она? Ха, я таких шлюх за версту чую! — Он хохотнул снова, его смех был низким, раскатистым, как гром вдалеке, и Анюта, не понимая, о чем речь, обернулась к мужу, ее глаза расширились от смятения, как у оленя, застигнутого охотником, но она тут же вернулась в позу, чувствуя, как голый зад дрожит от напряжения и стыда, как будто ее тело знало, что слова Толика — это не просто насмешка, а приговор. Разговор о ее одежде в такой момент казался ей абсурдным, как сон, где все перевернуто с ног на голову, где реальность смешалась с кошмаром, но она молчала, боясь нарушить хрупкое равновесие, что держало их всех на этой тонкой грани между безумием и падением.
Толик шагнул ближе, его рука с шумом хлопнула по ее ягодице, оставив красный отпечаток на белой коже, как клеймо на жертвенном животном, как знак его власти, что он ставил на ней снова и снова. Анюта вздрогнула, ее тело напряглось, как натянутая тетива, но в этот раз она не издала ни звука — привычка брала свое, и она сжала губы, чувствуя, как внутри нее борются стыд и странное, необъяснимое возбуждение, что поднималось из глубин ее естества, как темная волна, готовая захлестнуть ее с головой. Игорь заметил, что ногти дворника сегодня аккуратно подстрижены, а волосы причесаны, уложены с какой-то грубой тщательностью — это был не тот неряшливый старик, каким он казался раньше, с его спутанными лохмами и грязными руками. Неужели он тоже готовился к этой встрече? Неужели это уже не просто их игра, а нечто большее, что захватило их всех, как водоворот, затягивающий в свои глубины? Его взгляд метнулся к Анюте, и он увидел, как ее бедра слегка дрожат, как ее кожа блестит от пота, как каждый ее изгиб говорит о том, что она тоже готовилась — выбривая каждую складочку, натираясь маслами, превращая себя в жертву, что сама идет на алтарь. Эта мысль ударила его, как молния, пронзившая его до костей: они оба стали заложниками этого безумия, марионетками в руках судьбы, что смеялась над ними через ухмылку Толика.
— Будешь фотать, как я ее пельмень сосать буду? — Толик не спрашивал, а утверждал, его голос был полон наглости, от которой у Игоря кровь застыла в жилах, как лед в венах. — Чё стоишь, лох? Ща увидишь, как настоящие мужики работают, а не такие слабаки, как ты! — Он хохотнул, опускаясь на колени позади Анюты, его движения были резкими, уверенными, как у человека, знающего, что все вокруг принадлежит ему. Анюта напряглась, ее тело замерло, как у статуи, ожидая, что муж сейчас вмешается, напомнит о правилах, что они установили, чтобы удержать хоть какой-то контроль, но Игорь молчал, лишь крепче сжал фотоаппарат, как будто этот холодный металл мог защитить его от
Брак длиной в 15 лет