как новая! Ща я отдохну, а завтра еще повеселимся! — Он повернулся к Игорю, его ухмылка была широкой, зловещей, как у демона, что наслаждается своей победой, и кивнул: — Снимай, лох, снимай, как я твою бабу дочиста вымыл! Завтра вернусь, продолжу ее дырки разъебывать! — Он хохотал, его голос эхом отражался от стен ванной, и Анюта задрожала, ее разум кричал от страха, но где-то в глубине тлел жар, что она ненавидела, и она знала, что завтра этот кошмар начнется заново.
Игорь стоял, его камера дрожала в руках, и он снимал, как Толик уходит, его шаги затихли в коридоре, оставив их в гробовой тишине, нарушаемой только слабым хрипом Анюты и стуком его собственного сердца. Он смотрел на жену, на ее истерзанное тело, на багровый анус, что не закрывался, и чувствовал, как страх и желание смешиваются в нем, как яд и вино, что пьянит и убивает. Анюта лежала, ее тело было пустым, очищенным, но внутри нее тлела искра — предвкушение, что она не могла погасить, и она боялась, что завтра, когда Толик вернется, эта искра станет пламенем, что сожжет ее до конца.
Толик ушел, хлопнув дверью, и тишина обрушилась на них, как темный покров, что скрывал их страх и их тайное согласие. Игорь опустил камеру, его руки дрожали, как у человека, потерявшего все, и он смотрел на Анюту, на ее дрожащее тело, на ее глаза, что блестели в полумраке, и не знал, как жить дальше с этим кошмаром, что стал их реальностью. Анюта лежала, ее разум был пуст, как выжженная пустыня, но внутри нее тлел жар, что она ненавидела, и она знала, что завтра этот ад вернется, чтобы завершить их падение.
Толик не ушел, его шаги не затихли в коридоре, а вместо этого он повернулся, его ухмылка стала шире, как у демона, что только начал свой пир. Он бросил взгляд на Анюту, лежащую в ванне, ее тело дрожало, анус зиял, багровый и открытый, и хохотнул, его голос был хриплым, пропитанным садистским восторгом: — Чё, шлюха, думала, я закончил? Это только начало! — Он подошел к своей сумке, брошенной на пол, и вытащил две металлические прищепки, их зубцы блестели в тусклом свете, как когти хищника. С силой он прицепил их на соски Анюты, металл впился в нежную кожу, и она вскрикнула, ее голос сорвался в высокий вопль, боль пронзила ее, как раскаленные иглы, но Толик только захохотал, его глаза сверкали злобным весельем: — Ха, лох, глянь, как твоя шлюха орет! Ща я ей соски до красна защемлю!
Анюта задыхалась, ее грудь дрожала, прищепки впивались все сильнее, боль была острой, как нож, и она чувствовала, как соски набухают, как кровь пульсирует под металлом, но Толик не обращал внимания на ее стоны, его хохот эхом отражался от стен ванной. Он схватил стул, стоявший у стены, поставил его посреди комнаты с громким стуком и рывком поднял Анюту из ванны, ее тело безвольно повисло в его руках, как тряпичная кукла. — Ща я тебя, сука, как надо оттрахаю! — Он перекинул ее через колено, ее попа задралась вверх, открытая, дрожащая, голова свесилась вниз, волосы упали на лицо, закрывая ее слезы, и Игорь снимал, его камера дрожала, объектив ловил каждый кадр этого кошмара.
Толик смазал кулак остатками смазки, его пальцы блестели, как оружие перед боем, и он приставил его к ее анусу, багровые края дрожали, растянутые до предела. — Чё, шлюха, готова? Ща я тебе жопу до локтя разъебу! — Он хохотнул и
Мой дядя... и т.д.