звучали в ее голове, как зловещий шепот, что не отпускает.
Игорь, наблюдая с балкона, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы, и решил спуститься к Толику в каморку для серьезного разговора, чтобы положить конец этому кошмару. Но старик встретил его с ухмылкой, как хозяин встречает незваного гостя:
— Ой, дорогой! Молодец, что зашёл! Чай-пай пить будем? Довольна она? Премию мне выписать решил? — Его тон был покровительственным, почти снисходительным, и Игорь начал заводиться, его голос дрожал от гнева:
— Нет! Мы так не договаривались! Вы не должны были разговаривать! Что вы себе позволяете? —
— А она не знает? Ха, давай я тоже в маске буду, чтоб твоя шлюха не пугалась! — Толик хохотнул, его смех был резким, как лязг металла, и разговор пошел не туда, оставив Игоря с чувством, что он теряет контроль, как человек, что держит в руках песок, который утекает сквозь пальцы.
Через день Анюта спросила, ее голос был тихим, но в нем чувствовалась тревога:
— Ты видел дворника? Новый какой-то, что ли?
— Тот же, — буркнул Игорь, его взгляд был пустым, как у человека, что смотрит в пропасть.
— Странно. Раньше не замечала его, а тут цветы предлагал, довольный такой. Чего с ним?
— Не знаю. Весеннее обострение, — ответил он, переводя тему, но внутри него росло чувство, что этот старик стал тенью, от которой не избавиться.
К следующей встрече они подошли проще, без прежнего трепета, но с тяжелым осадком, как будто каждый шаг к этой квартире был шагом к пропасти. Анюта битый час готовилась в ванной, натираясь маслами, выбривая каждый участок тела, как жрица, готовящаяся к жертвоприношению, но маска осталась дома, и пришлось импровизировать с шарфом, что только усилило ее тревогу, как будто этот кусок ткани был последней ее защитой. Толик вошел, его взгляд был мрачным, как у человека, что пришел не в гости, а с целью, и он сразу по-хозяйски схватил тюбик смазки с тумбочки, выдавил щедрую порцию на пальцы, его движения были грубыми, уверенными, как у человека, что берет то, что ему принадлежит. — Ща я тебе, шлюха, дырки раскрою, как свои карманы! — хохотнул он, запихивая два смазанных пальца в ее влагалище, а потом еще два в анус, растягивая обе дырки с садистским наслаждением, как будто он не просто трогал ее, а утверждал свою власть. — Чё, сука, думала, я церемониться буду? Ща узнаешь, как настоящие мужики ебут, а не твой лошара! — Он хохотал, его пальцы двигались внутри, растягивая ее плоть с хлюпающим звуком, и Анюта вскрикнула, боль смешалась с жаром, что поднимался из глубин ее тела, как лава из вулкана, а он продолжал, ухмыляясь: — Глянь, лох, как я твою бабу готовлю! Ты бы хоть раз так ее пальцами разъебал, слабак, а не стоял тут с камерой, как дурак! — Игорь молчал, снимая, его руки дрожали, как у человека, что держит оружие, но не знает, как выстрелить.
Толик задирал ее ногу, грубо сжимая ее бедро, пока не завалил набок, трахая в новой позе с такой силой, что кровать скрипела, как готовое сломаться дерево под напором урагана, и Анюта начала подмахивать, ее стоны становились томными, как мелодия, что вырывается из-под пальцев безумного музыканта. — Ооо, заебись! Любишь, шлюха, когда тебя так долбят? Чувствуешь, как я тебя насквозь ебу? — Он хохотал, его голос был хриплым, пропитанным злобным весельем, и он стянул лифчик с ее груди, его грубые пальцы сжали ее соски, выкручивая их, как будто он хотел
Вот как бывает