тайных часах, где её смелость, её дрожащие руки разжигали в нём огонь, что грел и жег его одновременно. Нина уходила на фабрику с утра, бросая привычное "присмотри за мамой", и их квартира становилась их убежищем — тесным, скрипящим, пропитанным запахом мыла и их молчаливым желанием. Он не был новичком — Ольга Ивановна научила его страсти, Нина дала ему тепло, но с Марией он нашёл новую грань — её грубую живость, её тепло, что тянуло его в пропасть, где он терял себя.
Тот день был серым, с тонким дождём, что стучал по стеклу, оставляя слабые разводы. Нина ушла на фабрику чуть позже обычного, замешкавшись с зонтом, её шаги затихли за дверью, и Артём остался в комнате, чиня старый стул — его ножка шаталась, и он возился с гвоздём, стуча молотком по дереву. Звук гулко отдавался в их тесной квартирке, и он вытирал пот со лба, когда Мария вошла — её ночнушка свисала до колен, обнажая бледные ноги с синими венами, её седые волосы торчали в беспорядке, грудь выпирала под тонкой тканью, живот мягко складывался над бёдрами. Её мутные глаза поймали его, и в них блеснула искра — живая, тёплая, зовущая.
— Артём… брось эту деревяшку, — сказала она тихо, её голос был хриплым, но мягким, с лёгкой улыбкой. — Пойдём в кухню… хочу тебя там.
Он замер, молоток выпал из его руки, стукнув о пол, и сердце стукнуло в груди — жар разгорался в нём, медленный, твёрдый, как угли под ветром. Он встал, чувствуя её взгляд, и пошёл за ней в кухню, где стол стоял у окна, а запах остывшего супа смешивался с сыростью дня. Она подошла к столу, опёрлась на него, задрала ночнушку до бёдер, обнажая её седые волосы между ног, её мягкую кожу, и повернулась к нему спиной.
— Давай… тут, — шепнула она, её голос дрожал от смелости, и она потянула его за руку.
Он сжал её бёдра — нежно, но с силой, что росла в нём, — и его губы нашли её шею — мягкую, с запахом мыла и её кожи. Он поцеловал её, глубоко, с голодом, что вырвался из его груди, и она застонала — хрипло, тепло, её руки вцепились в край стола. Он расстегнул штаны, прижался к ней сзади, чувствуя её тепло через ткань, и вошёл в неё — не сверху, а стоя, с её тихим стоном, что сорвался с её губ. Она была тесной, влажной, живой, и он двигался — сначала медленно, с поцелуями в её ухо, её плечо, потом быстрее, с её вздохами, что становились громче. Она подалась назад, её тело дрожало под его руками, и их страсть росла — жаркая, неудержимая, с её стонами, что смешивались с его дыханием, с его движениями, что становились глубже, сильнее.
Но их мир разорвал звук — ключ в замке, скрип двери, шаги, что замерли у порога кухни. Нина вошла раньше — смена отменилась из-за поломки машины, и она вернулась, не предупредив. Её шаги были тихими, но быстрыми, и она остановилась в дверях, её худощавая фигура замерла, как тень. Её тёмные волосы, собранные в пучок, чуть растрепались от дождя, её бледное лицо с мелкими морщинами у губ побелело ещё сильнее, её усталые глаза расширились от шока. Она увидела их — Артёма, её мужа, на своей старой матери, его движения сзади, её стоны, их тела, что сливались в страсти, которую она не могла постичь.
— Господи… — выдохнула она, её голос сорвался в тонкий вскрик,
Жажда твоего тела