как с пацанами, которые только ржут и строят из себя крутых. С вами я могу не притворяться.
Эти слова ударили Виктора Михайловича в самое сердце. Он потянул Сашу к себе, обнимая его за плечи, и тот прижался к нему, уткнувшись в грудь. Они сидели так, слушая дождь, пока Саша не поднял голову и не поцеловал его — сначала мягко, потом глубже, с нарастающим голодом.
— Пойдём? — шепнул Саша, кивая на диван. Виктор Михайлович кивнул, и они встали, не разрывая рук.
На диване всё началось быстро: Саша стянул футболку, показав худой торс, а Виктор Михайлович сбросил свитер, обнажая морщинистую кожу и седые волосы на груди. Они целовались, срывая друг с друга джинсы, пока Саша не оказался сверху, прижимая учителя к подушкам. Его твёрдый член тёрся о бедро старика через трусы.
— Хочу тебя, — выдохнул Саша, глядя в глаза Виктору Михайловичу. — Только… давай я тебя… внутрь. Можно?
Учитель замер, не ожидая такого поворота. Он кивнул, хоть и с сомнением:
— Попробуем… только я не знаю, как это, Саша.
Саша улыбнулся, чуть нервно, и стянул трусы с Виктора Михайловича. Тот лёг на живот, подложив под себя подушку, напрягаясь всем телом — худые ноги дрожали, кожа на ягодицах обвисла, седые волосы виднелись внизу спины. Саша погладил его по спине, наклонился и поцеловал в шею.
— Ты классный, — шепнул он, плюнув на пальцы и смазав свой член — молодой, твёрдый, с гладкой кожей. Он раздвинул ягодицы учителя и приставил головку к его анальному отверстию, надавливая.
Виктор Михайлович стиснул зубы — боль обожгла его, резкая, непривычная. Он дёрнулся, пытаясь отползти, и прохрипел:
— Саша, стой… больно, чёрт, я не могу!
Но Саша не остановился. Он крепко схватил учителя за бёдра, не давая ему вырваться, и упрямо сказал:
— Потерпи, пожалуйста. Я аккуратно, я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Дыши глубже, расслабься.
— Да какое расслабься, больно же! — Виктор Михайлович стонал, вцепившись в диван, его тело сопротивлялось, но Саша был настырным. Он вошёл глубже, медленно, но уверенно, игнорируя протесты. Учитель зашипел, чувствуя, как его растягивают, как внутри всё жжёт и сжимается.
— Саша, хватит, вылезь, я серьёзно! — почти крикнул он, но голос сорвался от напряжения. Саша наклонился к нему, прижимаясь грудью к его спине, и шепнул в ухо:
— Ещё чуть-чуть, я уже почти… ты привыкнешь, я знаю. Я тебя хочу, Виктор Михайлович, потерпи ради меня.
Его движения стали чуть мягче, но всё равно настойчивыми, и учитель, скрипя зубами, перестал вырываться, просто поддавшись. Боль была острой, унизительной почти, но Сашина настойчивость и тепло его тела что-то меняли. Через несколько минут ритм стал ровнее, и Виктор Михайлович вдруг заметил, что жжение начинает отступать. На смену приходило странное ощущение — не совсем удовольствие, но что-то глубокое, заполняющее.
— Вот так… видишь, уже лучше? — выдохнул Саша, чувствуя, как учитель расслабился. Он ускорил темп, его руки сжимали морщинистые бёдра, а пот капал на спину старика.
Виктор Михайлович молчал, тяжело дыша. Боль ушла, сменившись теплом и каким-то новым чувством — будто он отдаётся полностью, доверяется. Он пробормотал:
— Ладно… давай, раз начал.
Саша перевернул его на спину, раздвинул ноги и вошёл снова, теперь глядя в глаза. Их взгляды сцепились — в них была смесь страсти, борьбы и чего-то большего. Саша наклонился, целуя его в губы, пока его бёдра двигались быстрее.
— Ты мой… мой, — шептал он, и Виктор Михайлович, к своему удивлению, почувствовал, как его тело откликается. Боль окончательно растворилась, уступив место волнам тепла. Он кончил, неожиданно для себя, сперма вытекла слабой струёй на
Тётя Лида