— Сейчас помогу, — усмехнулся он, подойдя к печке. — Давай щепки, я растоплю. А то ты тут задохнёшься.
— Сама бы справилась, — буркнула я, но подала ему деревяшки, краснея от того, как он ловко разжёг огонь.
Печка наконец затрещала, и я поставила вариться картошку в старой кастрюле с потемневшей эмалью. Он сел на табурет, глядя, как я режу хлеб кривым ножом.
— А уютно тут, — сказал он, вытянув ноги. — Тишина, лес… только мы с тобой.
— Уютно, пока дождь не пошёл, — ответила я, ставя миску на стол. — Крыша течёт, ведро подставлять придётся.
— Завтра починю, — пообещал он. — А ты бы умылась, вся в саже.
— Сам умойся, — фыркнула я, скрывая смущение. — Весь в грязи, как поросёнок.
Мы поели у печки, сидя на табуретах, и тишина леса обволакивала. Картошка была пресной — соли я забыла взять, — но он уплетал за обе щёки, а я стеснялась своего стряпанья. После ужина он подкинул дров в печь, и комната наполнилась теплом, но половицы всё равно скрипели, а ветер гудел в щелях. Я сидела на диване, чувствуя, как пружина впивается в бок, а он подошёл, сев рядом, так близко, что я вздрогнула.
— Ну что, Нина, — сказал он тихо, кладя руку мне на колено. — Отдохнём?
Я покраснела, чувствуя, как его пальцы скользят выше.
— Ты… неугомонный, — пробормотала я, но не отстранилась.
— А ты красивая, — ответил он, целуя мне шею. — Особенно тут, вдали от всех.
Он задрал мой халат, стянув его через голову, и я осталась в сорочке, дрожа от стеснения. Его руки легли на мои плечи, потом спустились к груди, сжимая её через ткань. Я прикрыла лицо руками, краснея, но он убрал их, шепча:
— Не прячься, Нина. Я хочу тебя видеть.
— Тут… холодно, — выдохнула я, но он уже стягивал сорочку, обнажая меня полностью.
Моя грудь — тяжёлая, с тёмными ореолами — колыхнулась в свете печки, живот округло выдавался, бёдра дрожали от сырости. Он снял футболку, обнажая худую грудь, потом сбросил джинсы. Его член стоял, длинный, с толстой головкой, и я невольно сглотнула, стесняясь своего взгляда. Он опустился на колени передо мной, раздвигая мои ноги, и я ахнула, когда его губы коснулись меня там — горячие, мягкие, ласкающие мой клитор.
— Артём… что ты… — начала я, краснея до корней волос, но он ответил:
— Хочу попробовать тебя так. Расслабься.
Его язык скользил по мне, тёплый и настойчивый, и я задрожала, чувствуя, как влага стекает по бёдрам. Моя вагина сжималась от его ласк, и я стонала, прикрывая рот рукой от стыда. Он поднял голову, глядя на меня:
— Нравится?
— Да… господи… — выдохнула я, и он продолжил, пока я не кончила, задыхаясь, выгнувшись на скрипучем диване.
Он поднялся, вытирая губы, и сел рядом, обнимая меня. Я всё ещё дрожала, чувствуя, как тело гудит, и сказала, неловко:
— Ты… зачем так? Я же… не привыкла.
— А я привыкну, — усмехнулся он, целуя мне висок. — Ты сладкая, Нина.
— Болтун, — буркнула я, отводя взгляд, но внутри всё пело от его слов.
Утро началось с дел. Я проснулась от холода — печка прогорела, и в комнате стоял пар от дыхания. Артём уже возился у колодца, вытаскивая тину длинной палкой. Я натянула старый свитер, вышла во двор и крикнула:
— Ты там не утопись, смотри!
— Не утоплюсь, — отозвался он, ухмыляясь. — Вода вонючая, но чистить надо. А ты что, кофе варить будешь?
БИ извращениц.