– После того как Катя слезет с ноги Вячеслава, он повернется к Гельмуту и начнёт возмущаться: мол, его собака испортила ему штаны. Гельмут в ответ рявкнет на Лайзу: “Ах ты, похотливая сучка, быстро успокойся!” – схватит её за ошейник, слегка шлепает по заднице, а затем уведет обоих питомцев в клетку. Всё понятно?
Все молча кивнули, соглашаясь с новой задумкой. Я же предпочла промолчать, боясь, что мои слова, лишь усугубят мой позор.
– Тогда, если всё ясно, постараемся снять с первого дубля, чтобы не возиться снова с высушиванием штанов, – продолжил режиссёр, бросив на меня укоризненный взгляд. – Катя, ты сможешь сыграть как надо?
Преодолевая стыд, я заставила себя поднять глаза и стиснув зубы утвердительно кивнула. Нужно было собраться, отбросить чувство стыда, и отыграть сцену наилучшим образом. Лучше покончить с этим быстро, одним рывком, чем растягивать мой позор на два или три дубля, думала я, чувствуя, как сердце колотится в груди, а между ног все еще предательски пульсирует от возбуждения.
– Тогда занимайте позиции! – скомандовал режиссер..
Мы с Анжелой послушно опустились на четвереньки. Мужчины встали позади, и я ощутила, как тёплая ладонь Вячеслава легла мне на киску. Хоть я и вытерла её салфеткой, она тут же снова увлажнилась. Всё повторилось, как на репетиции: его рука ушла, оставив мою киску одну, а я, повернувшись, издала жалобный скулеж. Вячеслав бросил свою реплику про “сучку”, и я, собрав всю волю, прыгнула ему на ногу. Прижавшись киской к грубой ткани его штанов, я начала тереться – медленно, с напором, чувствуя, как волны блаженства растекаются по телу. Моя промежность горела, соки пропитывали ткань, и я едва сдерживала стоны, упиваясь этим постыдным наслаждением.
– Ах ты, похотливая сучка, а ну быстро успокойся! – рявкнул лорд Гельмут.
С трудом пересиливая похоть, я отпустила ногу Вячеслава и сползла на пол, снова встав на четвереньки. Моя грудь тяжело вздымалась, а соски торчали. Вдруг сильная рука Виктора Сергеевича схватила меня за ошейник, прижимая меня к полу. Я задохнулась от этого грубого контроля, чувствуя себя беспомощной.
– Фу, Лайза, плохая девочка! Нельзя так себя вести! – прокричал он.
В тот же миг я ощутила резкий шлепок по оттопыренной вверх заднице. Мне было не столько больно, сколько обидно – я чувствовала себя провинившимся щенком, которого отчитывают за непослушание.
– Всё, вы идёте в клетки, – отрезал Виктор Сергеевич, его голос был холодным и непреклонным.
И тут раздался долгожданный окрик режиссёра:
– Стоп, снято! Сцена вроде получилась, все актеры – молодцы, а Катя – особенно. Отдыхайте пятнадцать минут, потом снимем сцену с минетом, – объявил он громко, так чтобы все слышали, давая мне понять что мои унижения на сегодня не окончены.
Актеры и персонал начали расходиться, а я всё ещё сидела на холодном полу, пытаясь собраться. Утром мне казалось, что сцена с прошлых съемок была пределом моего падения – такая унизительная что больше некуда. Но теперь я поняла, как сильно ошибалась. Я уже чувствовала себя на дне пропасти, раздавленная одновременно стыдом и похотью, а впереди маячила сцена с минетом, о которой режиссер говорил так буднично, будто это стандартная процедура.
Ко мне подошла Анжела. Она протянула руку, помогая мне встать.
– Катя, вставай, пойдём отдохнём, попьем чего-нибудь. Да и в туалет сходить не помешает, я уже еле сдерживаюсь – сказала она.
Я ухватилась её за руку и поднялась, ноги дрожали. Мы уже направились к туалету, но тут я вспомнила про Серёжу. Мне было ужасно стыдно, но я не могла не пойти к нему – я должна была найти его, посмотреть
Не обижайся...