сейчас в двенадцатый, готовь там всё, а к обеду встречай гостя, он у нас с ночёвкой. Утром я с ним перетру, и по результатам рассмотрим вопрос о твоём трудоустройстве... Ну? Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил?..
— . ..«Есть!», - ответил Саша и вежливо покинул кабинет.
Разбираться с гостиничным хозяйством оказалось интересно и довольно легко. Саша навёл порядок в двенадцатом номере, дверь в который то и дело приотворялась, чтобы впустить местных горничных. Они не столько любопытствовали, сколько притягиваемы были к Саше неведомыми чарами. Каждой появляющейся горничной Саша давал то или иное задание, или просил рассказать о гостинице. В завершение его передник был отстиран от давешних слёз и безупречно отглажен усердными горничными, не отводившими сияющих глаз от новой сотрудницы.
В полдень по коридору прошёл важный товарищ в тёмном костюме. Саша сидел за столом в комнате дежурной по этажу, низко наклонив голову. Он услышал, как замедлились шаги приезжего напротив комнаты, а затем в конце коридора у двенадцатого зазвенел ключ и щёлкнул замок. Через пять минут замок вновь открылся, шаги товарища остановились у порога комнаты, но Саша листал учётную книгу, не поднимая глаз, подведённых тушью, оказавшейся у одной из наиболее ластившихся горничных.
— А буфет есть у вас тут? Не хочется что-то сразу с вокзала в ресторан.
Саша повернулся. У товарища были залысины по углам высокого смуглого лба, красиво обрамлённые серебром. Голубые глаза глядели, выражая не столько покой, сколько скуку и даже тоску; тонкие губы темнели вишнёво и почти блестели; под острым подбородком от сглатываний двигался кадык, упираясь в бледный галстучный узел.
Саша сразу опустил ресницы.
— У нас на втором этаже буфет.
Товарищ обвёл взглядом помещение.
— А чай Вы не делаете случайно?
— Это можно.
Товарищ равнодушно развернулся на каблуках и удалился к себе.
У Саши уж всё было заранее заготовлено. Он, помедлив минуту, поставил на поднос заварившийся чайник с двумя чашками и отправился обслуживать гостя. Тот сидел напротив окна в кресле, вытянув ноги, и разглядывал поблекшие луга за Цной и багряный Пригородный лес. Саша, ставя поднос на низкий столик, не стал наклоняться, а скромно присел. Товарищ всё равно обернулся, и Саша понял, что тот заранее продумал этот жест, как бы представляя собой сейчас великолепную картину в кресле со своими глазами первоначальной осени на фоне сонной природы.
— Что ж, давно ли Вы тут работаете?
— Недавно, - ответил Саша. У горничных нашёлся только один более-менее приличный аромат, который Саша и нанёс себе на правое запястье одной каплей. Теперь он, ставя чашку с чаем перед гостем, отпустил руку со слегка подтянутым рукавом и плавно вернул её к себе, послав воздушную волну с запахом прямо в центр осенней картины. Ноздри товарища дрогнули, он глубоко вздохнул:
— Ах, как порой приятно оказаться вдали от столиц. Полуденный покой...
Он вдруг спохватился, словно испугавшись, что чересчур разоткровенничался в провинции перед незнакомой дурочкой. Его щёки порозовели, он прямо сел в кресле и стал пить, опустив глаза в чашку.
Саша, стоя у двери с руками за спиной, негромко прочитал:
В высокой зелени колокола
раскачивают полдень,
и запрокинутая голова
средь облаков не тонет.
И для пастушки там над родником
сдвигают с места камень,
и перед зацелованным лицом
там гроб пустой господень.
Товарищ отставил чашку. Его взгляд засверкал, грудь вздымалась. Он, безуспешно пытаясь скрыть удивление, сплёл пальцы, обняв колено.
— О, это неизвестные мне строки. В нашем департаменте всё больше по Тютчеву. Но каков переход: колокола вполне себе земные, да и облака, - он порывисто встал и подошёл к окну, и произнёс, не оборачиваясь:
Такой залупы вомне еще не было