— Вот-вот, прикажу! А то я смотрю у тебя появилось много свободного времени, чтобы пить чифир и прикалываться за понятия! Пора немного нагрузить тебя приятными домашними хлопотами вроде педикюра и стирки моих трусиков – теперь это твоя обязанность...
***
Да, директриса была права – с нового года всё круто изменилось, думал Москвич утром в столовой, примеривая на себя фартук официантки. Теперь парням больше не разрешалось сидеть за собственным столом, как полноправным (ну, не совсем полноправным, а вовсе даже бесправным, но всё же воспитанникам). Теперь они должны были прислуживать каждый своей хозяйке, то есть обслуживать тот стол, за которым она сидела. Приносить, уносить, подавать что прикажут, и кланяться, кланяться, кланяться...
Сами пацаны теперь могли перекусить лишь во время коротких перерывов, когда встречались на кухне. Готовили здесь две пожилые поварихи, а парням доставалась вся черновая работа – мыть посуду, чистить картошку и прочие овощи, разделывать рыбу, мыть котлы, разжигать и следить за огнем в большой печи под главной плитой, и ещё много чего успевать и о чем беспокоиться.
Братство распалось не совсем. Оно еще сохранилось во взаимовыручке и слаженной работе. В умении поддержать в трудную минуту и подставить вовремя плечо. И это Москвич ценил в ребятах более всего.
И да – остался чифир – как главный ритуал и знак принадлежности к особой касте сидельцев, хотя бы и на немыслимом, совершенно отбитом, поистине магически-беспредельном централе. Раз уж они попали сюда, значит, они здесь выживут. И по возможности выберутся отсюда с минимальными потерями. Вот за это парни и поднимали каждое утро на огне кипящую черную жижу, отфильтровывали её в скромную фарфоровую кружку и пускали по кругу, по часовой, делая каждый по два глотка, как и положено порядочному арестанту.
И никакой жгуче-суровый матриархат, никакие ошейники и плётки не могли этому помешать. Во всяком случае, парни в это свято верили.
И остались разговоры. О том, как выжить.
— Ты в курсе, что сегодня мы с тобой меняемся хозяйками, - как ни в чем не бывало, заявил Стремяга, едва они встретились с Москвичом у посудомойки.
— Вернее, они меняются нами! – тоже решил остаться на той же волне, мол, ничего не случилось, Москвич. Ему импонировало умение Кости моментально восстанавливаться после любой пропасти, в которые он регулярно ухитрялся падать стремительным домкратом. А ещё ему понравилось, что Костя, вопреки прогнозам директрисы, его предупредил. А следовательно - не предал.
— Держись, там принимают покруче, чем на Белом Лебеде.
— Да я как бы в курсе уже... Мне вот что интересно: а Элла тебя выторговала на время, чтобы просто поиграть? Или попытается оставить себе навсегда?
Стремяга пожал плечами.
— Если что – вскроюсь.
— Бесполезно, - встрял в разговор, вовремя появившийся Кроха. – Здесь умеют зашивать безо всяких игл. Но очень болезненно.
— Буду вскрываться каждый день.
— Не, не получится. Эти смогут заставить тебя вообще забыть, что такое мойка. Надо поумнее что-то придумать.
— Вся надежда на тебя, Кроха, - подмигнул приятелю Москвич. – Ты ведь теперь к ним поближе, чем к нам!
Он не старался вложить в эти слова какой-либо скрытый смысл, вспомнив, некстати, слова Азалии о планах Крохи. Но получилось немного двусмысленно. И Кроха на это среагировал долгим, пристальным взглядом в глаза Москвичу. Немного неприятно, но не критично.
— Я думаю, надо постараться сыграть на разности времени суток, - уклончиво сформулировал Кроха.
— Тёмном и светлом? – уточнил Москвич.
— А у нас, получается, паритет в этом вопросе, - задумчиво произнес Стремяга. – Поровну – две светлые хозяйки, и две тёмные, одна из которых вообще
Зачем девушке салфетка