пес деревенский, решил зайти с другой стороны. Его член — толстый, собачий, с красноватым кончиком — тыкался куда попало, пока он не нашел ее жопу. Она была тугая, круглая, и Шарик, пыхтя, как паровоз, втиснулся туда одним рывком. Мама взвизгнула, ее голос заглох в горле из-за Матроскина, и Шарик ляпнул:
— Ой, туго пошло! Но я стараюсь, я стараюсь!
Они ебали ее лежа — Матроскин в рот, Шарик в жопу, — и студия наполнилась звуками: влажным чавканьем, собачьим сопением и кошачьим мурлыканьем. Мама Дяди Федора извивалась под ними, ее сиськи мотались из стороны в сторону, соски терлись о ковер, а ноги дергались, пытаясь найти опору. Но звери были в ударе. Матроскин двигался в ее рту, его член скользил по ее языку, оставляя солоноватый вкус, а Шарик толкался сзади, его лапы сжимали ее бедра, оставляя красные следы на белой коже.
Потом Шарик решил сменить позу. Он лапой перевернул ее на живот, поставил раком, и мама Дяди Федора оказалась на четвереньках, ее сиськи свисали вниз, как два полных кувшина, а пизда блестела под светом лампы, мокрая и раскрытая. Шарик, не долго думая, сунул свой член туда — толстый, горячий, он вошел легко, и она застонала, громко, срываясь на крик. Шарик пыхтел, его хвост мотался, как пропеллер, а он приговаривал:
— Вот это охота! Лучше зайца поймать!
Матроскин, не отставая, подлез спереди, снова ткнув свой член ей в рот. Она обхватила его губами, уже не сопротивляясь, и я видел, как ее щеки втягиваются, пока она сосет, а глаза закатываются от этого дикого ритма. Они ебали ее раком — Шарик в пизду, Матроскин в рот, — и она стонала, ее тело дрожало, а пот стекал по спине, капая на ковер. Шарик ускорился, его член шлепал внутри нее, а Матроскин мурлыкал, вгоняя себя глубже, пока она не закашлялась, но продолжала принимать их обоих.
И вдруг она дернулась — сильно, как будто внутри что-то лопнуло. Она кончила, ее крик заглох в горле, заглушенный Матроскиным, а тело затряслось, как в лихорадке. Шарик зарычал, вгоняя себя последний раз, и я видел, как он кончает ей внутрь, его член пульсировал, выплескивая все, что у него было. Матроскин мяукнул, дернулся, и его кошачья сперма брызнула ей в рот, стекая по подбородку.
Они отвалились в стороны, тяжело дыша, а мама Дяди Федора рухнула на ковер, мокрая, растрепанная, но с какой-то странной улыбкой. Она поправила платье, посмотрела на них и сказала:
— Ну и звери вы. Это что, теперь у вас в Простоквашино так гостей встречают?
Матроскин усы разгладил и ответил:
— А как же! Мы любим гостей!
Мама Дяди Федора лежала на ковре, тяжело дыша, с растрепанными волосами и мокрым от пота платьем, которое уже мало что прикрывало. Матроскин с Шариком сидели рядом, довольные, как после хорошей охоты, и переглядывались. Шарик, пес простодушный, лизнул нос, встряхнулся и говорит:
— А давай еще разок, а? Уж больно весело вышло!
Матроскин усы разгладил, посмотрел на маму Дяди Федора, которая все еще улыбалась этой своей странной улыбкой, и мурлыкнул:
— Ну, раз гостья не против, давай покажем, как в Простоквашино второй акт ставят!
Мама только хихикнула, махнула рукой и сказала:
— Ох, звери, вы меня доконаете. Но ладно уж, показывайте, что еще умеете.
И они начали еще разок. Шарик, не теряя времени, подскочил к ней сзади, лапами — большими, лохматыми — схватил ее за бедра и снова поставил раком. Ее сиськи — белые, тяжелые, с розовыми сосками — свисали вниз, колыхаясь, как два мешка с молоком, а пизда — мокрая, раскрытая,
Это любовь!