от возраста и страсти. — Хочу чувствовать твою сперму, юнец.
Она облизнула два пальца, обслюнявив их до блеска, и просунула руку ему сзади, вводя их медленно, но глубоко. Саша напрягся, его тело дёрнулось от резкого ощущения, но она прижала его к себе ещё сильнее, её грудь тёрлась о его лицо.
— Не дёргайся, парень, — прорычала она, её пальцы двигались внутри него, растягивая и исследуя. — Привыкай, мой сладкий, это только начало, ещё понравится!
Он задыхался, его худое тело дрожало между болью и странным жаром, который он ненавидел, но не мог остановить. Её пальцы задавали ритм, синхронный с его толчками, и она стонала всё громче, её огромное тело содрогалось под ним. Саша чувствовал, как его член пульсирует внутри неё, как её плоть сжимает его сильнее, и наконец кончил, заливая её горячим потоком. Она ощутила, как его сперма растекается внутри, вытекает по её бёдрам, и её стоны перешли в крик:
— Ох, милый, заливаешь меня, как надо! — выдохнула она, её лицо исказилось от кайфа. — Чувствую тебя, парень, до последней капли, хорошо с тобой!
Её тело задрожало под ним, её оргазм был громким и долгим, а сперма Саши смешалась с её влагой, стекая по её ногам на простыню. Она не отпускала его, продолжая двигать пальцами внутри, пока он не обмяк, уткнувшись лицом в её грудь, его дыхание было тяжёлым, а стыд смешивался с её запахом.
— Молодец, мой сладкий, — выдохнула она, гладя его по голове своими узловатыми пальцами. — Теперь поешь со мной, парень, а завтра опять придёшь. Полку прибить надо, а после — сам знаешь.
Саша кивнул, его воля таяла под её взглядом. Он ел её еду, чувствуя её тепло рядом, и понимал, что эта пропасть в полвека между ними уже не просто разница — это цепь, которой она его держит.
Дни сливались в одно бесконечное повторение её голоса, её запаха, её тяжёлого тела. Саша уже не считал, сколько раз он переступал порог её квартиры, каждый раз уходя с липким стыдом и странным жаром в груди. Но в тот вечер Анна Петровна выглядела иначе — в её глазах горел зловещий огонёк, а губы растянулись в кривой ухмылке, обнажая пожелтевшие зубы.
Она постучала в его дверь ближе к вечеру, когда за окном сгущались сумерки. Саша открыл, и её 1.80 м заполнили дверной проём. На ней был старый халат, выцветший до серо-зелёного, с пятнами от кофе на рукаве, а в руках она держала потёртую деревянную шкатулку, прижатую к массивной груди.
— Сашка, заходи ко мне, — сказала она, её голос был хриплым, с прокуренной тяжестью. — Есть для тебя кое-что особенное, парень. Не дрейфь, старушка тебя не обидит… сильно.
Он замялся, его худые плечи напряглись под мятой футболкой, сердце заколотилось от дурного предчувствия.
— Анна Петровна, я… устал сегодня, — выдавил он, его голос дрожал, тонкий и слабый рядом с её грубым басом.
— Устал он, — фыркнула она, шагнув ближе, её горячее дыхание с запахом табака ударило ему в лицо. — В твои восемнадцать я бы полдня в поле горбатилась, а потом ещё мужика ублажала. Шевелись, юнец, или я сама тебя за шкирку притащу.
Саша вздохнул и поплёлся за ней, его кеды шаркали по коридору, а в груди нарастала тревога. Её квартира встретила его знакомым духом — пыль, старое дерево, прогорклое масло из кухни. Она повела его в спальню, где тусклая лампа с абажуром в пятнах бросала жёлтый свет на продавленную кровать. Стены, покрытые потёртыми обоями с цветочным узором, казалось, сдвигались ближе, а
Вино Хоббитов. День третий