шортах, открыл дверь. Перед ним стояла Анна Петровна, её 1.80 м роста нависали над его 1.65 м, как старый дуб над молодым саженцем. На ней было выцветшее платье в мелкий цветочек, потёртое на локтях, с пятнами от борща у подола. Её огромная грудь натягивала ткань, а мощная задница выпирала сзади, как будто платье вот-вот треснет. В руках она держала потрёпанную сумку с продуктами, из которой торчала луковица.
— Сашка, хватит дрыхнуть, — буркнула она, протискиваясь мимо него, её плечо случайно (или не совсем случайно) толкнуло его в грудь. — Пошли, ужин мне состряпать поможешь. В мои годы одной возиться на кухне — сущий ад, а ты молодой, руки не отсохли ещё.
— Анна Петровна, я… только проснулся, — промямлил он, потирая глаза, его голос был тонким, почти детским рядом с её низким, прокуренным басом.
— Проснулся он, — фыркнула она, бросив сумку на его стол с таким звуком, будто там не картошка, а камни. — В твои годы я в пять утра коров доила, а ты тут сопли жуёшь. Давай, шевелись, парень, или мне тебя за ухо тащить?
Он вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Взял сумку, чувствуя, как её вес тянет его худые плечи вниз, и поплёлся за ней через коридор. Её квартира встретила его знакомым духом — пыльные занавески, запах прогорклого масла с кухни, лёгкий аромат лаванды от её духов, которыми она, видимо, пыталась перебить старость. На полу валялся старый ковёр с вытертым узором, а в углу скрипел радиоприёмник, тихо бормоча прогноз погоды.
— Картошку чисть, — бросила она, плюхнувшись на стул, который жалобно заскрипел под её богатырской массой. — И не ленись, юнец, я слежу.
Саша сел за стол, взял нож с потёртой деревянной ручкой и начал чистить. Его худые пальцы, ещё мягкие, почти детские, двигались неловко, а кожура падала на газету, которую она подстелила. Анна Петровна смотрела на него, её морщинистое лицо с глубокими складками вокруг рта слегка смягчилось, но глаза — серые, выцветшие от времени — оставались цепкими.
— Ну и молодёжь пошла, — проворчала она, скрестив руки под своей массивной грудью. — В восемнадцать лет я уже двоих мужиков в узде держала, а ты, Сашка, даже картошку толком чистить не умеешь. Зато руки длинные, для другого сгодишься.
Он покраснел, опустив взгляд на картошку. Её слова, грубые и прямолинейные, били по нервам, но он молчал. Когда он закончил, она кивнула на плиту.
— Мясо жарь, мой сладкий, — сказала она, её голос стал чуть мягче, но всё ещё звучал как приказ. — И соли не жалей, а то в прошлый раз как вода была.
Саша включил газ, старый конфорочный огонь зашипел, и он бросил мясо на сковороду. Запах жарящейся свинины начал заполнять кухню, смешиваясь с её духами и пылью. Она встала, её шаги гулко отдавались по линолеуму, и подошла к нему сзади, её горячее дыхание коснулось его шеи.
— А теперь бросай это, парень, — сказала она, выключая плиту одним движением своей сильной руки. — Ужин подождёт, а я нет. Пора мне удовольствие получить.
Она схватила его за плечо, развернула к себе и толкнула к стулу. Саша плюхнулся на сиденье, его худые ноги дрожали, а она нависла над ним, задрав платье до бёдер. Её толстые, жилистые ноги, покрытые сеткой варикозных вен, раздвинулись перед ним, открывая седую растительность и влажную, дряблую плоть, пахнущую смесью пота и старости.
— Руками давай, мой хороший, — приказала она, схватив его запястье и прижимая его ладонь к себе. — Трогай меня, как я скажу,
Предательница (Часть девятая)