По обе стороны дороги тянулась бесконечная картинка лесополосы, за которой скрывались пшеничные поля, взошедшие жёлтым покрывалом до самого горизонта. Редко попадались большие грузовики, тащившие огромные прицепы. Грузовики мы обгоняли, как и остальные легковушки, посвистывая мимо них и разрезая воздух. Иногда, машины свистели и слева от нас, растворяясь низкими силуэтами за извилинами дорог.
Мама, оторвав правую руку с руля, сменила волну с новостной на музыкальную:
– Не могу слушать эту нудятину.
Я прислонился головой к окну. Из колонок играла попсовая музыка, вроде той, что крутят по телевизору на одинаковых музыкальных каналах. Даже сюжеты те же: что-то про королеву, одиночество, непонимание.
Побившись в такт дороги черепом о стекло, я сел нормально. На стекле осталось еле заметное пятно: "Неужели моя голова настолько грязная?"
Сквозь пятно от волос растворялось над полями большое оранжевое солнце.
– Мне не нравятся твои отношения с... – мать не успела договорить.
– Знаю. – я отсек конец её фразы. – Пожалуйста, не продолжай.
Мать вздохнула.
– Не обижайся на меня. Я же мать, не забывай.
– Я не держу обиды. Мне тоже все это претит. Думаю, уйти по-джентельменски, тихо и без суеты.
Мать усмехнулась.
– Мне бы это не понравилось, но что поделать.
Поля и лесополосы менялись деревнями и селами. Мать все смотрела на приборную панель, раздражалась и цокала.
– Да где эта гребанная заправка? Мы скоро встанем здесь!
Через некоторое время показался знакомый красный силуэт строений и съезд к ним. Серое как акула тело автомобиля свернуло с такой хищной плавностью и застыло у колонок.
Придерживаю пистолет, погрузив его в бак. Мать вышла из кассы, изучая чек и что-то шепотом причитая. Я постучал пистолетом и повесил его на место. Закрутил крышку бака и хлопнул маленькой дверцей. Сел в машину.
– Дорожает жить. – выкручивая руль, мать тронулась с места. – В туалет заедем.
Отогнав машину, мать бросила её возле небольшой пристройки с золотистой табличкой "WC".
Мать вышла из машины и растворилась на несколько минут за дверью. Никого не было. Только у бордюра вдоль полянки стоит чёрный седан "Ниссан".
Скоро она выглянула, вытянув за дверь только голову:
– Зайдёшь? – её лицо искажает странная улыбка, поднимая румяные от стыда щеки.
Я пожал плечами и скользнул внутрь. Почему бы нет? Мы слишком долго были под беспечными взглядами нашей семьи без намёка на близость.
Потянув на себя тонкую фанерную дверь, я прошел внутрь. Две кабинки, из которых открыта только одна, две раковины и железный шкаф под инвентарь. С потолка моргает уставшая лампа. Тем не менее, все чисто и приятно пахнет освежителем воздуха, который пшикает как по расписанию.
Я запер дверь на хлипкую щеколду, оставляя за фанерой серость неба от сумерек, заставших нас вдали от дома.
Я прижался к мягкому телу матери, вцепившись в её горящее алым цветом лицо губами. Без долгой прелюдии. Мать сразу сняла футболку, оголяя закованную в белый бюстгальтер большую грудь. Она откинула футболку на плитку, отражавшую мигание лампы, и опустилась на колени. Она расстегнула ремень и спустила с меня чёрные джинсовые шорты, которые комом упали на пол.
Член упирался в её лицо, а через мгновение оказался в горячей влаге рта. Мать заглатывала, причмокивая и придерживая меня двумя руками за зад. Я руками отвёл её голову. По уголкам губ было размазано, а подбородок блестел прозрачной жидкостью. Мать встала. Сняла белые кеды, ступая босыми ногами по холодной плитке. Спустила с себя бежевые шорты и белые трусики, оставив их рядом с обувью. Мать распахнула дверь кабинки и опустила крышку унитаза.
– Надеюсь, выдержит. – она села на унитаз, задрав ноги и уперев их в рамку прохода.
парни со стройки