в голове, и почему-то это вызвало странное разочарование.
— А-а-а... — Николай закинул голову на спинку дивана, его пальцы впились в её плечи.
Она знала его тело слишком хорошо: лёгкие круговые движения языком под головкой, затем быстрые покачивания вверх-вниз — и он уже хрипел, бёдра дёргались в попытке сдержаться.
— Я... сейчас... — он предупредил, но Алёна лишь глубже взяла его, желая, чтобы это закончилось быстрее.
Тёплая горечь заполнила её рот. Николай кончил за пару минут, его тело обмякло, а пальцы дрожали в её волосах. Алёна медленно поднялась, вытирая губы. В тишине комнаты только слышалось его тяжёлое дыхание.
Алёна целый день ходила по дому, не находя себе места. Мытьё полов, перестановка вещей, поливка цветов — всё только чтобы отвлечься. Но мысли всё равно возвращались к утру. К тому, что было у Семёна. А Николай делал вид, что ничего не случилось. Всё было как обычно. Только тишина между ними стала другой.
К вечеру запах малины донёсся с улицы. Алёна стояла у окна, прислушиваясь.
— Пойду посмотрю, как пирог, — тихо сказала она, почти сама себе.
Николай, задумчиво на нее посмотрел, но ничего не ответил. Просто кивнул.
Она перекинула через плечо шарф и вышла. Он смотрел ей вслед, не двигаясь. В комнате повисла тишина, и в ней чувствовалось всё: и разрешение, и ожидание, и то, что будет дальше.
****
Дверь дома Семёна была приоткрыта, будто ждала её. Внутри пахло горячим тестом, малиновым вареньем и чем-то глубоким, плотным — его потом, кожей, мужским теплом.
— Заходи, — раздался из кухни его голос, хриплый от печного жара. — Как раз достаю.
Алёна замерла на пороге. Семён стоял у печи, его спина, покрытая мокрой от пота рубахой, напряглась, когда он наклонился за противнем. Мускулы играли под тканью, и она невольно вспомнила, как эти руки держали её сегодня утром.
— Николай... — начала она, но слова застряли в горле. Что она хотела сказать? «Он разрешил»? «Он знает»?
Семён молча поставил дымящийся пирог на стол, даже не обернувшись.
Кусочек малины вытек из пирога и закапал на стол, как кровь из царапины. Алёна машинально поднесла палец к липкой лужице, но Семён вдруг резко обернулся и поймал её запястье.
— Не торопись, — он поднёс её палец к своим губам, слизнув каплю варенья. — Сначала поговорим. — Ты пришла за пирогом... Или за продолжением?
Алёна не ответила. Она смотрела на его губы, всё ещё блестящие от варенья, и чувствовала, как внутри снова накатывает тот самый жар — не столько физический, сколько неуправляемый. Тот, что не глушится разумом.
— Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она наконец, почти шёпотом.
Семён не отпустил её запястье. Его пальцы были тёплыми, крепкими, как и утром. Он смотрел на неё долго, изучающе.
— Знаешь, — ответил он. — Просто боишься сказать.
Алёна ничего не сказала. Только стояла, опустив глаза, будто ждала, чтобы решение за неё принял кто-то другой.
Семён смотрел на неё ещё пару секунд, потом молча подошёл ближе, взял её за руку. Крепко, но без грубости. Алёна не сопротивлялась. Просто пошла за ним — шаг за шагом, через коридор, вглубь дома.
Он открыл дверь в спальню. Здесь пахло деревом, постельным бельём и чем-то мужским — табаком, кожей, тишиной. В этой комнате было темнее. Окна выходили в другую сторону — туда, где не видно их с Николаем дома. Он закрыл за ней дверь и отпустил её руку.
Алёна стояла у порога, не двигаясь. Сердце билось где-то в горле. Семён подошёл к кровати, медленно расправил покрывало, как будто готовил место — не только для тела, но и для
Спроси у капелек дождя