Внутри всё сжалось — резко, болезненно-приятно, будто невидимая рука сжала её матку, а потом резко отпустила. Влагалище пульсировало вокруг пустоты, выпуская новые струи сока, которые Толян жадно глотал, прижимаясь губами к её дрожащему клитору.
— А-а-ах!.. — её крик сорвался в хрип, пальцы впились в волосы Толяна, прижимая его лицо ещё сильнее. «Кончаю... Кончаю на языке этого урода...» — мелькнуло в голове, но стыд растворился в волнах удовольствия.
Она чувствовала каждую ворсинку его щетины на внутренней стороне бедра, каждый неровный выступ языка, скользящего по складкам. Волны удовольствия били всё чаще — от копчика к затылку, заставляя пальцы ног судорожно скрючиваться. Толян, почувствовав её пик, заурчал, впиваясь зубами в нежную кожу лобка. Боль смешалась с наслаждением, и Алёна взвыла, чувствуя, как её тело разрывают противоречивые импульсы — оттолкнуть его или прижать ближе.
— Хватит... — выдохнула она наконец, отталкивая его дрожащей ногой. — Довольно...
Воздух в беседке гудел от тяжелого дыхания. Алёна, всё ещё дрожащая после оргазма, облокотилась на стол, её грудь вздымалась, а кожа покрылась мелкими мурашками. Толян, вытирая лицо, смотрел на неё с животной преданностью. Семён, не отрываясь, медленно тасовал карты, его пальцы сжимали колоду так, будто хотели её сломать.
— Хватит валяться, — бросил он, швыряя карты на стол. — Играем дальше.
Его голос звучал как скрежет железа. Алёна почувствовала, как между ног снова заныло — смесь боли и остаточного удовольствия. «Он злится... Злится, что Толян коснулся того, что считает своим», — мелькнуло в ее голове.
Игра уже не была просто развлечением — она превратилась в состязание, где каждый ход мог изменить всё, а победителя не было видно.
Полезное с приятным.