насмешка. Она представила, как он узнаёт: «Я не пианистка, я течная извращенка, оставляющая следы на стульях». Стыд был невыносим, но сладкий. Она перевела разговор в шутку, но ночью фантазировала о нём, о других, о том, что могла бы сделать, если бы не металл. Её пальцы тянулись к белью, но оно было тюрьмой, и стыд был её любовником.
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
Вика ставила галочки, её рука дрожала. Каждый штрих — импульс, каждый импульс — ближе к краю. На последних пунктах она почти не видела бумагу. Её бёдра дёргались, дыхание сбивалось.
И вдруг — щелчок. Тихий, но явный. Бельё ослабло, зазор у талии, куда могла скользнуть рука.
Вика замерла.
Конец месяца? Время суток, когда всё началось? Она не могла думать, её мозг тонул в похоти. Ручка выскользнула, упав под стол.
— Ой, — выдавила она, ныряя вниз, как будто за упавшим предметом.
Под столами, в тени, её ладонь скользнула под металл. Пальцы нашли её, мокрую, горячую, готовую. Она стонала, тихо, видя ноги экзаменаторов — мужские ботинки, женские туфли.
Они могли наклониться, увидеть, услышать. Она представляла, как они её берут, как она падает перед ними, как делает минет каждому, прямо здесь. Стыд был её богом, её дьяволом. Она двигала пальцами, быстрее, стон уже рвался, не сдерживаемый. Оргазм разорвал её, как буря, она вскрикнула, тело выгнулось, ударившись о стол.
Вика вылезла, красная, в поту, волосы прилипли к лицу. Она не смотрела в глаза комиссии, боясь увидеть их смех, их знание. Её листок был смят, но последняя галочка стояла. Она протянула его главному экзаменатору, её руки дрожали.
— Молодец, Виктория, — сказал он, улыбаясь. — У тебя большое будущее. Перспективы... о, какие перспективы.
Другие засмеялись, перешучиваясь. «Талант!», «Страсть!», «Она далеко пойдёт!». Вика замерла. Намёк? На вебкам, на эскорт, на её «падение»? Она не знала, но мысль, что они видели, знали, была как укол. И всё же... она не чувствовала обиды. Только пустоту, сладкую и оглушительную, как тишина после того незапамятного концерта.
Комиссия вручила ей документы, подтверждая успех. Вика прижала их к груди, улыбнулась, благодаря, и вышла. Дверь, обитая бархатом, закрылась за ней будто занавес.
Месяц был диким, трудным, но воспоминания — её крики, её срывы, её стыд — были не только болью. Они были её симфонией, ядом и мёдом, которые она не могла забыть.
Последняя ночь Самайна