её ногти рвали мою кожу, но я чувствовал, как её тело поддаётся, как её бёдра дрожат.
Она хрипела, её лицо пылало, пот стекал по её вискам, а глаза были полузакрыты. Я чувствовал, как её пизда сжимает меня, как её тело дрожит, и вдруг её стоны изменились — тише, глубже, почти против её воли. Она кусала губы, её пальцы сжали стол, и я понял — ей нравится. Клава, стиснув зубы, думала, как её тело предаёт её: боль жгла, унижение резало, но жар внизу, этот проклятый кайф, пробивался, и она ненавидела себя за это. Её пизда запульсировала, она ахнула, её бёдра дрогнули, но я остановился, не давая ей кончить — годы не пускали меня дальше, оргазм не шёл.
Я выдернулся, тяжело дыша, пот заливал глаза, спина резала, как ножом.
Клава лежала, её сиськи вздымались, пот стекал по ложбинке между ними, а пизда блестела, мокрая и сочная. Я посмотрел на её зад— пышную, с ямочками, блестящую от пота, и похоть вспыхнула снова. Вчера внук драл её там, и я хотел того же. На столе стояла банка с маслом, воняющая травами. Я зачерпнул, смазал её анус, мои пальцы скользили по её коже, а она ахнула, её тело напряглось, она рванулась.
— Нет, Пётр, не надо! — заорала она, её голос сорвался, она билась, её руки молотили стол, ногти ломались, оставляя борозды. — Больно будет, у тебя большой умоляю, не смей!
— Заткнись! — рявкнул я, придавливая её, мои колени вдавили её бёдра, не давая шевельнуться. — Хочешь, чтоб я всем растрепал? Терпи!
Я вошёл в неё медленно, её анус был тугим, горячим, как угли, она закричала, её голос разнёсся, полный боли:
— Пётр, больно! Хватит, сволочь, остановись!
Её крики резали, слёзы текли по её щекам, пот смешивался с ними, а её тело дрожало, как у загнанного зверя. Я двигался, мои бёдра шлёпали о её попу, масло хлюпало, её сиськи тёрлись о стол, соски оставляли влажные следы. Её седые волосы липли к спине,, а крики переходили в хрипы, полные муки. Я сжимал её бёдра, мои пальцы впивались, оставляя синяки, и вбивался, чувствуя, как её анус сжимает, как её боль гудит в её голосе.
— Ори, Клав, — хрипел я, шлепки эхом разносились, пот заливал глаза. — Никто не услышит!
Её крики слабели, она хрипела, её тело дрожало, слёзы текли, а рука, ослабев, упала на стол. Я чувствовал, как её анус пульсирует, как её жар жжёт, и похоть, наконец, накрыла меня. Я кончил, мои слабые струйки, горячие, излились в неё, и я зарычал, мои колени подкосились, я рухнул на неё, хрипя, как дохлый конь. Она ахнула, её тело дрогнуло, но она не кончила — боль задавила всё, её лицо было мокрым от слёз.
Я отступил, ноги дрожали, рубаха липла к спине, дыхание сипело. Клава лежала на столе, её тело блестело от пота, сперма и масло стекали по её бедру, оставляя липкий след на бледной коже. Её глаза были закрыты, губы дрожали, кофта висела лохмотьями, платок валялся на полу.
— Взял своё, вали.И не кому не говори.
— Не скажу, — прорычал я, застегивая штаны, голос тяжёлый, как гиря. — Но теперь будешь нас с пацаном обслуживать. Вечером жди, или завтра, но мы придём.
Она молчала, её глаза открылись, полные злости и страха. Я вышел, дверь скрипнула, утренний воздух хлестнул по морде, остужая. Я поплёлся домой, спина ныла, в груди было пусто — стыд за её слёзы, за грубость, но и власть, как в молодости. Внук спал, не ведая, что я
Сказка о царице Салтанке, о дочери её - славной княжне Гвидонке и о царевиче - Белом Гусе.