Не Алёну из брака. А ту, которая раздвигала ноги, стонала громко, молча принимала обоих. Ту, которая верила, что это свобода.
......................................
Толян, когда она уехала, долго сидел молча. Расстроился. Конечно. Такая баба — и вот так взять и уехать. И ведь какая баба. Тело — огонь, движения — как в порно. А в голосе — что-то было... тонкое, щемящее. Своё. Не часто встретишь.
Он почесал затылок, вспоминая, как она сидела на нём, как кричала, выгибалась. Жалко было, по-настоящему.
А ещё больше жалел, что Настя ему так и не дала.
— Упёртая, сучка, — бормотал он, ковыряя ногтем сучок на лавке. — А ведь знала, как я хочу... Видела же...
Он вспоминал её татуировки, мокрые волосы, вкусные губы. Проколотые соски. Хотелось до дрожи. Но та держала дистанцию. Мягко, но чётко. И теперь... уплыла.
......................................
Николай и Настя решили не спешить.
Жили вместе — да. В одном доме, в одной кровати, в одном дыхании. Но без штампа. Без обещаний. Без иллюзий. Настя не давила. Николай не обещал.
— Пока я не излечусь, — сказал он однажды тихо, глядя в окно. — Не хочу строить с тобой что-то на осколках.
Она поняла. Кивнула. Приняла. Потому что если кто и мог ждать — так это она. Уверенная, сильная, и впервые — нежная, не крикливая, не требовательная. Она чувствовала: за его молчанием — всё ещё боль. За его лаской — всё ещё след чьего-то прикосновения.
Они пили кофе. Устраивали ужины. Занимались сексом, иногда просто сидели рядом, молча. И в этом «пока» было больше искренности, чем в десятках брачных клятв.
......................................
А Семён?
Семён остался один. Его дом снова стал таким же, как был до — с запахом настойки, лёгкой сыростью в углах и той самой тишиной, которая раньше успокаивала. А теперь — грызла.
Прошедшее лето взбередило его. Тело помнило. Душа — сопротивлялась. Он не был тем, кто обычно вспоминает женщин. Он брал, жил, забывал. Но с Алёной что-то было не так.
Она была... мягкой. Глубокой. Ломающейся.
Он помнил, как она сдалась. Как дрожала. Как кричала в его подушку. И не мог выбросить это из головы. Даже пытался сказать об этом прямо.
— Останься, — выдал он однажды, после секса, лежа рядом. — Хочешь — как гостья. Хочешь — просто... побудь.
Алёна тогда не ответила. Только отвернулась.
А теперь — сидел у окна, ковыряя в зубах спичкой, пил дешёвое вино и иногда слышал, как на крыльце щёлкает шаг. Только это была не она.
Алёна не вернулась. Всё, что напоминало ей об этом месте — она решила продать.
Нашла риэлтора, сказала по телефону:
— Без лишних звонков. Просто продайте. Я туда больше не поеду.
Дача ушла быстро. Место хорошее, дом крепкий, сад ухоженный. Через две недели у Семёна появились новые соседи.
Молодая семья.
Он впервые увидел их в окно, когда они выгружали вещи из машины: старенький универсал, грохочущий багажник, и... она.
Жена.
Высокая, светлая, загорелая, с круглой грудью под белой футболкой и хвостом, перекинутым через плечо. Блондинка. В движениях — лёгкость, почти девичья. А когда рассмеялась — у Семёна дрогнуло в груди.
«Чёрт возьми... да она ж... как Аленка. Только свежее. Мягче. И будто по-настоящему счастливая...»
А вот муж — совсем не Коля. Усатый, с пузиком, в майке с пятном от кофе. Громкий, матерится через слово, суетливый. Никакой стати. Никакой харизмы.
«Ну вот и пара. Красотка и... хмырь. Типа заботливый, наверное. Но не мужчина. Не держит. Не ведёт.»
Семён уселся на крыльцо с бутылкой пива, смотрел, как она развешивает бельё — футболки, шорты, её лифчик. Белый, кружевной. Ветерок качал его, будто дразня.
Мариночка