Диван всё ещё хранил тепло наших с Тимуром тел — вмятины на подушках, едва уловимый запах его кожи, смешанный с моими духами.
Одев короткий шелковый халат. Я раскинулась на диване, чувствуя, как мягкая ткань обволакивает бёдра, когда дверь открылась.
Мама вошла с бутылкой вина в руках, её пальцы длинно скользнули по стеклу, оставляя влажные следы.
Соскучилась по дочке, — улыбнулась она, и что-то в её голосе заставило меня медленнее перевести взгляд с губ на глубокий вырез халата, где пряталась тень между грудей.
Мы сели так близко, что её колено упёрлось в моё бедро, а запах её духов — тёплый, с оттенком ванили — смешался с ароматом вина. Каждый глоток обжигал, но не так, как её взгляд, скользящий по моей шее, когда я запрокидывала голову.
Телевизор мерцал ненужными кадрами, но мы не смотрели. Бутылка опустела, а пальцы мамы запутались в моих волосах, когда мы сползли ниже, в объятия дивана. Её дыхание было сладким от вина, а тело — тёплым и податливым, как будто границы между обнимашками и чем-то ещё растаяли вместе с последними каплями Мерло.
Я проснулась от тепла.
Её рука лежала на моей талии, пальцы беспечно раздвинули халат, обнажив грудь и гладкую, едва прикрытую влажным теплом кожу ниже. Дыхание мамы — медленное, сладкое — обжигало шею. Губы так близко, что стоило мне чуть податься вперёд — и они коснулись бы моего плеча…
Я не шевелилась.
Солнце сквозь шторы рисовало узоры на её теле. Халат съехал, открывая высокую, упругую грудь — искусственную, но такую соблазнительную в утреннем свете. Сосок, бледно-розовый и слегка приподнятый, будто ждал прикосновения. Ниже — плоский живот, едва заметно подрагивающий с каждым вдохом, и прозрачные трусики цвета сливок, натянутые между бедер. Тонкая ткань почти не скрывала изгибов.
Я нежно провела ладонью по её бедру, ощущая под пальцами шелковистую кожу. Легкое движение, едва заметное давление – и мама зашевелилась, её дыхание изменило ритм. Она потянулась, как кошка, прежде чем открыть глаза, и губы её растянулись в сонной улыбке.
— Доброе утро — прошептала она, прежде чем коснуться губами моей щеки. Её поцелуй был теплым, чуть влажным, с оттенком вчерашнего вина.
Мама приподнялась и села на край дивана, её движения были ленивыми, но грациозными. Когда она потянулась, халат съехал ещё сильнее, обнажая изгибы её тела. Спина выгнулась, а округлые ягодицы, упругие и соблазнительные, на мгновение стали центром вселенной. Тонкая ткань халата задралась, открывая взгляду нижнюю часть – гладкую, едва прикрытую, манящую.
Она встала, и я не могла отвести глаз. Её походка была неторопливой, будто она знала, что я наблюдаю. Халат колыхался при каждом шаге, намекая на то, что скрыто под тканью.
После ленивого дня на пляже, где наши тела пропитались солнцем и солёным ветром, вечер обещал нечто большее. Мама ушла в бар первой когда я общалась с Лизой. Наболтавшись с ней я решила пойти в бар.
Я стояла перед зеркалом, оценивая каждый изгиб. Бесшовные белые стринги обтягивали кожу, подчёркивая каждую линию, сексуально обхватывая губы создавая сексуальный образ. Короткая теннисная юбка поднималась при малейшем движении, открывая гладкие загорелые бёдра — достаточно высоко, чтобы заставить кого-угодно задержать взгляд.
Голубая рубашка, завязанная на животе, оставляла грудь свободной — тёплая, упругая, с лёгким блеском от масла для загара. Разрез позволял соскам едва касаться ткани, и я знала, как они выглядят: слегка возбуждёнными, розовыми на фоне загорелой кожи.
Макияж был дерзким: яркие губы, тени с мерцанием, стрелки, удлиняющие взгляд. Не мило. Не минимализ. Вызов.
Белые кеды добавляли нарочитой невинности — будто я просто забежала на коктейль, а не шла сознательно ловить взгляды.
ЖИЗНЬ В ХУТОРЕ