она как светилась. Я весь вечер на неё пялился, но подойти - не, не вариант. А она... она сама подошла. Прикинь, подходит и говорит: «Миша, ты чего как столб стоишь? Пойдём танцевать». Я чуть не сдох от стыда, но пошёл. И всё, с того вечера завертелось. Она оказывается, видела, что я с неё пол года глаз не свожу, никого больше не замечаю.
Тропинка вела нас дальше, и я чувствовал, как его рассказ, словно этот закат, гаснет в тени прошлого. Поле шепталось, и я спросил:
— И что, сразу любовь? Она тоже в тебя влюбилась?
— Ну... не сразу, - он усмехнулся, но в его глазах мелькнула нежность. - Я ж не герой был, Игорь. Обычный пацан, дрался иногда, ржал с корешами. Но с ней... с ней я другим становился. Мы после той дискотеки начали болтать, я её домой провожал. Она рассказывала про свои мечты, про то, как хочет уехать в город, учиться. А я слушал, как дурак, и думал: «Лишь бы она со мной была». Она... она меня не гнала, не смеялась. И я понял, что она тоже... ну, не то чтоб влюбилась, но ей со мной хорошо было. А потом, через год, уже в 11-м, я ей признался. Сказал, что люблю. И она... она тоже.
Он замолчал, глядя на далёкий лес, и я почувствовал, как его слова, словно клевер под ногами, пахнут чем-то сладким, но горьким. Я представил их, молодых, идущих по вечерним улицам, где фонари отбрасывали длинные тени, и спросил:
— А до этого? Ты ж говорил, она была... чистая. Ты правда думал, что она ни с кем?
Михаил нахмурился, и его голос стал жёстче, будто воспоминания о Мавлюде снова резанули его.
— Думал, блин, - сказал он. - Она ж... она такая была, знаешь, как будто не для всех. Я когда с ней начал встречаться, спрашивал, типа, дружила с кем-то до меня? Она смеялась, дураком меня называла. А теперь этот Мавлюд.... Если он правду сказал, значит, пока я там стеснялся, боялся слово сказать, она уже... с ним, на этом сраном сеновале. И Валька-сука, которая её подставила. Блин, Игорь, как я мог не видеть? Дурак и есть! Дружила! Е6лась она, а не дружила!
Я посмотрел на него, чувствуя, как его боль, словно этот вечерний ветер, обжигает. Тропа вела нас к даче, но я знал, что его мысли остались там, в школьных годах, где его любовь к Алёне боролась с его страхами.
Тропинка под ногами хрустела, и я чувствовал, как его рассказ, словно этот гравий, режет сердце. Поле вокруг нас дышало, но тишина между нами была тяжёлой, как этот вечерний воздух.
— И всё-таки вы вместе, - сказал я, пытаясь вернуть его к светлому. - Вы поженились, у вас дети. Это ж не просто так.
— Да, - сказал он, и в его голосе мелькнула тень улыбки. - Но, блин, Игорь, я теперь не знаю, кем она была до меня. И кем она стала. Этот Мавлюд, этот Байрам... Я хочу знать, но она молчит. А я... А ещё я хочу, чтоб она была живой, как тогда, в Турции. Поэтому и турки на даче. Поэтому и всё это. Дурак я, да? Скажи мне!
Тропа вела нас к даче, где ждала новая правда, но я знал, что его сердце осталось там, в школьных коридорах, где он, ещё мальчишка, смотрел на Алёну с робкой любовью.
Моя психология отказывалась разобраться, что в этой ситуации правильно, а что нет. Я крутил так и этак и понимал, что
Борьба за то, чтобы оставаться верной мужу