следы, принесли слабое утешение, как глоток воды после долгой жажды. Но это облегчение было хрупким, раздавленным тяжелым чувством угнетения, которое навалилось на меня, как свинцовая плита.
Мысль о том, что через неделю мне придется вернуться, в этот зал, к этим людям, к их темным, блестящим телам, к их рукам, их ремням, их власти, сжимала сердце ледяным страхом. Я чувствовала себя пойманной в ловушку, как животное, которое не может вырваться. Стыд жег изнутри, напоминая о том, как мое тело предало меня, как оно реагировало на их вторжение, как эта проклятая искра тлела в моих глазах, несмотря на боль и унижение. Я ненавидела себя за это, за то, что не могла полностью сопротивляться, за то, что часть меня, пусть крошечная, поддавалась их ритму. Угнетение было не только из-за страха перед ними, но и из-за страха перед собой — перед тем, кем я становлюсь в этом зале, перед тем, что я не могла контролировать.
****
Наши встречи стали регулярны. Я стала принимать таблетки, чтобы не забеременеть. Уде привычным стал ритуал меня стегать, а потом трахать одновременно, все фиксировать на видеокамеру. Я отстранилась от всех, поглощенная ситуацией, в которую попала.
Мое тело, измученное и дрожащее, было перенесено из тренажерного зала в их тату-салон, мрачное помещение, пропитанное запахом чернил, антисептика и пота. Стены были увешаны эскизами — хищными животными, цепями и откровенными изображениями, от которых мой желудок сжимался. В центре стоял старый кожаный стул, потрепанный, с пятнами, намекающими на его частое использование. Шрам, Клык и Татуированный, их угольно-черная кожа блестела в свете ламп, окружили меня, их маски скрывали лица, но глаза горели властной уверенностью.
— Теперь ты будешь носить наши метки, — сказал Клык, его зубы блеснули в насмешливой ухмылке. — Чтобы не забывала, кому принадлежишь.
Мое сердце заколотилось, страх и стыд сжали горло, но я знала, что сопротивление бесполезно. Они усадили меня на стул, мои руки, дрожащие от усталости, были привязаны к подлокотникам грубыми ремнями, а ноги зафиксированы в стременах, раздвинув их, обнажая мою уязвимость. Моя бледная кожа, покрытая багровыми полосами и кровоточащими царапинами от их ремней и плетей, дрожала под холодным воздухом салона. Я чувствовала себя пойманной, как животное, их взгляды, тяжелые и хищные, усиливали ощущение беспомощности. Так постепенно у меня появился пирсинг и татуировки за год секса с ними.
В течение года они постепенно добавляли пирсинг, каждый раз превращая процесс в ритуал, полный боли и унижения. Первым был пирсинг сосков. Татуированный, чьи руки, покрытые чернилами, двигались с пугающей точностью, проткнул мою кожу стерильной иглой. Боль была острой, как раскаленный укол, и я вскрикнула, мой голос, хриплый и рваный, эхом отозвался в салоне. На каждый сосок он установил серебряное кольцо с маленьким черным бриллиантом, поблескивающим в свете ламп, подчеркивая мою бледность. Кольца слегка тянули кожу, вызывая постоянное ощущение дискомфорта, которое напоминало о их власти.
Следующим был пирсинг клитора. Это произошло в другой день, когда боль в сосках стала привычной, но новый пирсинг был хуже. Клык держал меня за бедра, его темные пальцы впились в кожу, оставляя багровые следы, пока Татуированный готовил иглу. Я напряглась, мышцы сжались, но его рука, холодная и властная, удерживала меня. Укол был как вспышка огня, и я закричала, слезы хлынули по щекам, смешиваясь с потом. Он установил маленькую серебряную штангу с черным камнем, которая касалась чувствительной кожи, вызывая жгучие вспышки боли при каждом движении.
Постепенно они начали мне его расширять. Растяжение начиналось с замены украшения на изделие большего диаметра.
Пирсер аккуратно вставлял конусообразный инструмент в канал пирсинга, медленно продвигая
Вот так