Я проснулась так, будто всплыла из тёплой карамели — медленно, с залипающими веками, с тяжестью и теплом в животе. Свет за окном был мягкий, будто растворённый в тумане, лениво полз по занавескам и краешкам мебели. Всё вокруг пахло ночью: телом, потом, близостью. Пахло нами.
Рядом — Мартин. Его рука охватывала мою талию, как кольцо, а бедро было прижато к моей ягодице, будто даже во сне не хотел отпускать. Он дышал глубоко, ровно, и это звучало так спокойно, что мне захотелось лечь обратно и зарыться носом в его шею. Но я выбралась — медленно, не нарушая его покой, стараясь не шелохнуть простыню слишком громко. Почти как вора, меня вела мысль: дай ему ещё немного сна. Он это заслужил.
Я поднялась с кровати и потянулась — всем телом, до самого неба. Позвоночник приятно хрустнул, грудь приподнялась, соски почти болезненно отозвались на прикосновение воздуха. Тело пело, ныло, но в этом был не дискомфорт — скорее, послевкусие. Как будто мышцы запомнили всё, что было ночью.
И тут — резкое, но негромкое ощущение: натянутость между ног. Стянутость кожи, будто натёртость. Я опустила взгляд. На внутренней стороне бедра — капельки крови, вперемешку с белесой, застывшей спермой. Чуть выше — моё лоно: припухшее, раскрасневшееся, будто вопрошающие "Уже все закончилось?".
Я хихикнула. Настоящий тихий смешок, как у школьницы, что сбежала на свидание, но вернулась с серьёзным взрослым секретом.
Вот и всё. Я — другая.
Почесала затылок, чувствуя, как длинные волосы свалились мне на лицо — спутанные, лохматые, с ароматом сна. Платина в беспорядке. Я зевнула, прикрывая рот рукой, и направилась в ванну, по пути размышляя, как странно приятно ощущать липкость между бёдер, ощущать последствия ночи на коже, внутри себя.
Открыла дверь плечом, зашла — и тут только поняла: я же голая. Абсолютно. Ни трусиков, ни даже футболки. Стою в ванной чужой квартиры, в которой даже зеркало крошечное. И мне смешно — искренне, глупо, радостно.
— Ну да, — пробормотала я себе под нос, не сдержав улыбку. — Доброе утро, Анни.
Снова прыснула хохотом и вышла, на ходу почесав бедро, где засохло немного крови, пытаясь сообразить как она там оказалась. Пошла босиком через комнату, за полотенцем, зная точно, где оно: в моей сумке, между бельём и бутылочкой духов. Расправила — сиреневое, пушистое, как я люблю.
Вот она, я: иду за полотенцем, вся в сперме, крови и солнце. И ни капли стыда. Потому что это — моё утро. Моё тело. Моё "да".
На мгновение в голове всплыла мысль, будто всплеск по воде:
"Курай с Нэссом, конечно, нас развратили. Совратили. Без стыда, без тормозов."
Я усмехнулась и мысленно пожала плечами:
"Но я на них не в обиде. Совсем наоборот."
Душевая оказалась ещё меньше, чем я помнила с вечера. Узкая квадратная ванна — в ней можно было только стоять, или, может быть, купать упрямого ребёнка, если тот не слишком активен. Над ней — короткая пластиковая шторка, по краям — шершавые белые стены, выложенные плиткой ещё в прошлом веке. Сбоку — раковина, под ней впихнутая стиралка, и где-то между всем этим — я, пытающаяся не задеть локтем всё сразу.
Я встала в ванну, задёрнула шторку и включила тёплую воду. Струя с шумом сорвалась с лейки, сначала чуть прохладная, потом ласково согревающая. Я запрокинула голову и подставила волосы под напор — тяжёлые пряди сразу облепили спину, щёки, плечи. Пахло чем-то медово-сладким: Курай говорила, что запах тела после секса особенно важен — не для кого-то, а для себя.
Я намылила голову, потом плечи, грудь — мягко, бережно. Каждое прикосновение отзывалось не просто
Массажист поспешил осмотреть ногу