Вернон Дурсль, как уважающий себя член приличного общества с уровнем дохода выше среднего, считал, что к пятничному вечеру надо готовиться заранее и как следует. В течение недели, делая предварительный прогноз уже к вечеру понедельника, он терпеливо, по кусочку, выстраивал своё пятничное счастье, чтобы к концу рабочей недели полностью ему отдаться. Формула его пятничного счастья — он сам разработал её, довёл до совершенства и потому страшно ею гордился — была проста: константами были телевизор и привычные формы кресла, переменными — телепрограмма и что-нибудь особенное на ужин. Нечто, что запрещалось трогать даже Дадли. Благо, в эту пятницу они с Петунией как раз отправились за школьными покупками в Лондон и не планировали возвращаться раньше завтрашнего полудня (Дадли, понятное дело, был от подобного не в восторге).
Так что важнейший компонент его счастья — изрядный кусок ежевичного бисквита — ждал его в целости и сохранности в холодильнике. Вернон удостоверился в этом буквально утром, и сейчас, заворачивая к гаражу своего дома под номером четыре на Тисовой улице, мысленно уже усаживался в кресло с тарелкой на коленях, предварительно пропустив стаканчик бренди. Ещё чуть-чуть…
Напевая в усы, он неторопливо прошествовал на кухню, открыл холодильник и замер, шаря взглядом по холодной белизне полок, пока его лицо в потоке льющегося из глубин агрегата света меняло оттенки со свекольного на серо-овсяный, пока наконец не стало багряно-помидорным.
Пирога не было. И Вернон понял почти сразу, что никакой загадки в этом нет.
Как он мог забыть о НЁМ?
— ПОООТТЕЕЕР!
Пыхтя от злости, он взлетел по лестнице на второй этаж — не хуже, чем его сестра когда-то — и, ринувшись к комнате племянника, этого негодного мальчишки, с грохотом забарабанил в дверь. Дверь оказалась незапертой, и дядя Вернон от неожиданности ввалился внутрь, больно врезавшись брюхом в письменный стол и чуть не вылетев из окна на задний двор.
— Дядя Вернон! — воскликнул Гарри Поттер. Он лежал на своей кровати и сейчас приподнялся, встревоженно наблюдая за трясущимся от ярости родственником. Вернона натурально бил озноб. В комнате определенно стоял запах ежевичного бисквита — ЕГО ежевичного бисквита! — но за ним прятался какой-то другой, отчего-то неуместный, но смутно знакомый и определенно приятный. Вернону было не до того — по лицу негодного мальчишки, сменив тревогу, расползалась нахальная улыбка.
— Ты… ты… — от злости у Вернона перехватило дыхание. — Ты сожрал… мой… мой… моё пятничное угощение! МОЁ!
Гарри соскочил с кровати и приблизился к дяде — запах бисквита и чего-то ещё стал ощутимо сильнее — и, взявшись за рубашку на вздымающейся груди, зарылся губами в пышные усы опешившего от такого нахальства родственника.
Вернон застыл, кровь медленно отливала от его лица — и он, чёрт побери, слишком хорошо ощущал, КУДА она отливает, пока язык мальчишки шарит по его рту, разнося по нему остатки вкуса бисквита. Такого напряжения под брюхом он не ощущал даже в лучшие разы с Петунией — а он знал, что им обоим не на что было жаловаться. Запах «чего-то» окончательно забил ему нос, и вот наконец Поттер отлип от его губ, оставив Вернона с отвисшей челюстью, и, облизнувшись, плюхнулся на кровать, оттопырив кверху тощий зад.
— Накажите меня, дядя Вернон, — проворковал он. — Я был ОЧЕНЬ плохим мальчиком!
— Ты… ТЫ… — челюсть дяди Вернона встала на место, но его рассудок, казалось, только больше помутился от этого. Брючный ремень, звякнув, полетел в дверь, и Дурсль, издав нечленораздельный рык, навалился на наглеца со спущенными штанами. Дешёвая кровать просела с угрожающим скрипом, но Вернона это не волновало — он
Она смотрела сквозь ночь в никуда