прижал хнычущего племянника своим объемистым животом и теперь, нетерпеливо сопя, возился с его бельём. Чуждая ему похоть и исконная жажда возмездия слились в единое стремление, целиком охватившее его, и, когда он, наконец, преодолел последние рубежи ткани и вторгся в подозрительно податливую плоть несносного племянника глухой вскрик Поттера, уткнувшегося в подушку, потонул в его торжествующем рёве.
— Будешь… знать… как… портить… мой… вечер… — хрипел Вернон, вколачивая племянника в кровать, а кровать — в стену. Гарри, хныча, тем не менее, охотно поддавался на агрессию Дурсля, что лишь сильнее распаляло его.
— Буду… буду… — всхлипывал Гарри в подушку между выбивающими воздух из лёгких толчками. Потные пальцы Дурсля вцепились в его волосы, потянули, задирая голову, вжимая спину Гарри в колышущееся брюхо дяди. Дышать стало легче, и Поттер застонал громче, потянулся пальцами назад, цепляясь за необъятные бёдра дяди Вернона, заскулил, пытаясь вобрать в себя больше разрывающей плоти.
— Мерза… ах, ох, уууоохх! — Багровый и потный, Вернон рухнул на кровать, подминая под себя испустившего разочарованный стон Поттера — как ни крути, а годы брали своё. Пыхтя, полежал немного, выжидая, пока не умолкнут в висках барабаны, пока от лица не отхлынет кровь, ощущая обволакивающее его внизу влажное тепло. После чего, приподнявшись, бросил взгляд на расплющенного постанывающего Гарри и, жмурясь, как довольный кот, прошипел сквозь стиснутые зубы:
— Правосудие… шшш … торжествует!
Освобождённый от гнёта дядиной плоти, Гарри повернул голову и с грустью во взгляде следил за тем, как Вернон Дурсль подбирает ремень, заправляет его в штаны и делает шаг к двери.
— Дядя, — наконец решается он, и жирная спина Вернона вздрагивает, как от удара. Дурслю предстоит о многом поразмыслить этой ночью, но он ужасно не хочет начинать прямо здесь и сейчас.
— Дядя… Может быть, мы как-нибудь…
— Никогда! — резко бросает Дурсль и, не оборачиваясь, закрывается от случившегося комнатой племянника.
— Никогда! — повторяет он громче, и его голос перекрывает его же топот по лестнице.
— Никогда! — уже почти кричит он, распахивая холодильник и без особого удивления обнаруживая бисквит ровно на том месте, где он был утром.
— НИКОГДА! — орёт он на весь дом, хватая к бисквиту целую бутылку бренди, плюхаясь в кресло и невидящим взглядом вперившись в так и не включенный телевизор. Он ест бисквит большими кусками и запивает его бренди прямо из бутылки, даже не морщась — вкуса он не чувствует. Пальцы мажут по опустевшей тарелке, он поднимает их, чтобы слизать остатки глазури, замирает, ощутив влагу на усах. Проводит чистой рукой по лицу, стирая мокрые дорожки. Шумно выдыхает, отставляет тарелку с недопитой бутылкой на пол, оседает в кресле, покоряясь навалившейся на него усталости, не желая думать ни о случившемся, ни о том, как им всем теперь после этого жить.
— … никогда, — упрямо ворчит он, прежде, чем захрапеть, и в ответ на это голосок в глубинах разума отвечает: «Однажды…»
Рабыня страсти (часть II)