сгребает ладонью Элишкины волосы, и Элишка заводит руки за спину и крепко-крепко сжимает себя за предплечья, и дальше Карел все делает сам.
Эта позиция им знакома. Она нравится Карелу, а Элишке нравится, что ей ни о чем не надо думать, а только выгибать спинку и держать язык в неком особенном положении, чтобы не было приступов рвоты, и все — большего от Элишки не требуется.
Да она ничего и не может. Когда Карел пользует ее тело вот так, как неодушевленный предмет, Элишка теряет всякую волю к сопротивлению, и челюсть ее как бы замыкается в открытом положении и Элишка ничего не может поделать, как крокодил, который, если сжать ему челюсть руками, раскрыть ее уже не сможет, хотя в обратную сторону перекусывает арматуру.
Но не только челюсть отказывает Элишке в такую минуту. Все ее тело становится ватным. Вдруг становится ясно, что если просто отдаться и делать все, все что он хочет, то придет облегченье настолько огромное, что его невозможно ни измерить, ни описать. Как будто ты всю свою жизнь провела в кандалах, в чугунных цепях, от которых тебя, наконец, освободили.
Ролик подходит к концу. Карел отдирает Элишкину голову, дает ей продышаться и одновременно размазывает слюну по лицу. Он бьет ее по щеке, и Элишка коротко ойкает и тут же возвращает Карелу взгляд, пропитанный вожделением и любовью. Карел берет Элишку за холку движением ветеринара, скармливающего таблетку коту, и, тяжело дыша, спускает ей на подбородок и майку.
Элишка сидит, растопырив пальцы и зажмурившись, и пытается вытереть мизинцем мешочек правого глаза. Когда ей это удается, она медленно разлепляет веки и смотрит на воду, на гальку, на небо и на Карела так, как будто видит все это в первый раз. Где-то с реки протяжно и гулко гудит речной паровоз. Элишка поднимает глаза на Карела и улыбается.
На море