с этими приготовлениями голова поехала. Она выпрямилась, поправила платье и махнула рукой в сторону комнаты, уже полностью сосредоточившись на своей обуви.
— Положи их в шкаф, Санечка, а то правда, мама потом вопросы задавать будет.
Я посмотрел на маленький, беззащитный кусочек материи в своей руке. Такая простая, бытовая вещь, брошенная здесь в прихожей в момент странного, вынужденного перформанса. Они пахли ею — её шампунем, её теплом. И в этом был какой-то сюрреализм: готовясь к встрече с какими-то бандитами, мы прятали от родителей трусы. Я развернулся и прошёл в нашу комнату. Воздух здесь ещё хранил следы её духов и лака для волос. Я подошёл к шкафу, распахнул створку. Среди моих немудрёных рубашек и её немногочисленных платьев висела наша общая жизнь — простая, немного потрёпанная. Я аккуратно, почти с нежностью, положил свёрнутые трусики на полку с её бельём, задвинув их подальше, под стопку маек, чтобы их точно никто не нашёл. Когда я вернулся в прихожую, Лена была уже полностью готова. Она стояла на каблуках, выпрямив спину, и смотрела на своё отражение в тёмном стекле входной двери. В её позе читалась собранность, решимость и та самая «безупречность», к которой она так стремилась.
— Ну что? — обернулась она ко мне. В её глазах уже не было ни досады, ни суеты. Только холодная, отточенная готовность. — Поехали?
Мы вышли на лестничную площадку, и дверь квартиры с глухим стуком захлопнулась за нами, словно отсекая прошлую, обычную жизнь. Я шёл за Леной по лестнице вниз и не мог оторвать от неё взгляд. Она шла впереди, её каблуки отчётливо стучали по бетонным ступеням, эхо разносилось по пустому подъезду. Чёрное платье облегало каждый её изгиб, делая её походку плавной и невероятно соблазнительной. Солнечный свет, падающий из окон между этажами, выхватывал из полумрака её силуэт, и я смотрел на неё с таким восторгом и такой болью, что сердце сжималось. Я любовался ею. Любовался тем, что, возможно, уже сегодня вечером будет принадлежать не мне. Тем, на что будут смотреть другие мужчины. Тем, к чему будут прикасаться чужие руки. И в голове, снова и снова, как заезженная пластинка, возникал один и тот же, изматывающий вопрос: Зачем? Зачем всё это? Зачем этот бесконечный хоровод унижений, риска, стыда и этого странного, пьянящего возбуждения? Как разорвать этот круг? Как сделать так, чтобы всё это закончилось, и мы могли просто жить дальше? Как все нормальные люди. Приходить с работы, готовить ужин, смотреть телевизор, ругаться из-за мелочей и мириться по ночам. Простая, скучная и прекрасная жизнь. Я смотрел на её спину, на её уверенную, почти гордую осанку, на то, как она, не оборачиваясь, чувствует мой взгляд на себе, и понимал. Понимал всей душой, всем нутром.
Этого не будет.
Только не с ней.
Она не может жить спокойно. Она не для размеренной, предсказуемой жизни. В ней живёт какая-то тёмная, неукротимая сила, жажда риска, голод по чему-то большему, чем обывательское счастье. И то, что проснулось в ней вчера — эта дикая, всепоглощающая страсть, эта готовность переступить через всё, — это уже никак нельзя было спрятать обратно. Нельзя было заставить забыть. Это стало частью её. Частью нас.
Мы вышли из подъезда на слепящее солнце. У тротуара, как и предупреждали, стоял большой чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Он казался инопланетным кораблём, приземлившимся в нашем сером дворе. Лена на секунду замерла, её пальцы непроизвольно сжали ремешок своей сумки. Потом она выпрямила плечи, сделала глубокий вдох и посмотрела на меня. В её глазах не было страха. Была решимость. И предвкушение.
Бильярдная