с диким, животным голодом. На диване, на полу, сзади. Он положил меня на землю и вонзался в меня, пока я не закричала. Он сел на край дивана и притянул меня к себе на колени, а я, к своему вечному стыду, оседлала его, руки на его плечах, запрокинув голову, и кричала, пока меня сотрясали один за другим оргазмы. Я была инструментом, а он – виртуозом, играющим моим телом с брутальным, изысканным мастерством, о котором я и не подозревала.
Я видела, как изменилось его лицо, как сжались челюсти. Он был близко. Он остановил меня, высвободился и встал передо мной. Взяв меня за плечи, он помог мне спуститься с дивана и опуститься на колени на ковёр. Ему не нужно было говорить ни слова. Ожидание повисло в воздухе, густое и мощное.
Я посмотрела на него, на его гордую, блестящую плоть. Последние остатки моего сопротивления рухнули. Я уже настолько перешла все границы, что возврата не было. Я наклонилась вперёд, сначала робко, а затем с нарастающим, шокирующим желанием. Я взяла его в рот.
Вкус был мускусным, солёным, неповторимо мужским. Я сосредоточилась на самом акте, на его механике, пытаясь отвлечься от ужасающего контекста. Он запустил руки в мои волосы, задавая ритм, нежно двигая бёдрами. Его стоны удовольствия направляли меня. Минуту спустя он сжал мою голову сильнее. «Мама...» — прохрипел он, предупреждая, моля, победный клич.
Первый горячий, солоноватый привкус ударил меня по горлу. Я инстинктивно сглотнула, снова и снова, пока он входил в меня. Это был самый интимный, самый унизительный, самый глубоко связывающий акт в моей жизни.
Закончив, он отстранился. Он посмотрел на меня сверху вниз, и на его лице отразилось выражение полного, пресыщенного удовлетворения. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, смахивая каплю. «Хорошая девочка», — сказал он хриплым от нежности голосом. «Теперь твоя киска будет счастлива. Она получит заслуженное внимание».
Он помог мне подняться, словно только что помог мне с продуктами, и пошёл в свою комнату, оставив меня одну в мерцающем голубом свете телевизора. Я стояла там, обнажённая, тело гудело от излишнего удовольствия, на губах ощущался вкус сына, геометрия моего молчания разбилась вдребезги и преобразилась во что-то ужасающее, неправильное и совершенно, опустошительно живое.
Мой любимый немец (часть вторая)