наливалась горячей болью, дыхание стало рваным. Глаза застилала пелена — смесь слёз и пота, губы оставались сомкнутыми на кляпе. Она просто рыдала в перемешку между криками от ударов.
Плеть стихла. Лишь тяжёлое дыхание и звук звенящих колец под потолком напоминали, что она ещё жива.
Наступила тишина. Она услышала шаги — удаляющиеся, размеренные. Плётка осталась посреди комнаты, а она — согнутая, разбитая, с дикой болью в области спины и ниже. Грудь постигла та же участь, что и задницу.
Спустя какое-то время её отстегнули и отвели в её “комнату”. Руки были всё ещё скованы за спиной. Алиса сидела на холодном полу, обессиленная, с пересохшими губами и дрожащими руками. В углу стояли миски — низкие, металлические, как для животного. В одной поблёскивала вода, рядом — с ломтиками хлеба, разбухшими и тёмными от влаги.
— Выбор прост, — сказал чернокожий мужчина у двери и ушёл, не оглядываясь. Замок щёлкнул, и наступила тишина.
Она долго смотрела на миску, не двигаясь. Горло саднило от жажды, живот болезненно сжимался, но вместе с этим поднималась горькая, обжигающая волна стыда. Её гордость шипела внутри, как раненое животное: нет... не так... не вот так...
Прошло, казалось, целое вечное мгновение. Затем пальцы сжались в кулаки, она поползла на коленях и она медленно опустилась на колени.
Холод металла коснулся губ. Она закрыла глаза, делая первый глоток, и почувствовала, как вода, тёплая от железной миски, срывает последний тонкий слой сопротивления.
Она пила жадно, захлёбываясь, а потом начала есть хлеб, не глядя, не думая — просто чтобы заглушить голод, будто он мог съесть её саму.
В этот момент металлическая дверь скрипнула, и она вздрогнула, не успев даже отпрянуть от миски. На коленях, с крошками на губах, она замерла, словно пойманное животное.
В проеме стоял лидер её мучителей — высокий, в тени, с выражением довольной улыбки. Он медленно прошёл внутрь, не говоря ни слова, взгляд его скользнул по пустой миске, потом — по ней.
— Всё-таки решила, — произнёс он негромко, с насмешкой.
Она не ответила. Просто опустила глаза, чувствуя, как стыд подступает к горлу, словно удушье.
Он присел на корточки рядом, достал из-за пояса тонкий черный кожаный ошейник.
— Чтобы было честно, — сказал он и, пока она не успела отшатнуться, обхватил её шею и застегнул ремень на затылке.
Щёлк — пряжка встала на место.
Она замерла, хлеб ещё был в её зубах, но пальцы дрожали так, что крошки сыпались на пол. Воздух стал вязким, будто в нём не хватало кислорода.
Ощущение ремня на шее жгло сильнее, чем удары. Словно само это прикосновение стерло границу между человеком и тем, кем её хотели сделать.
Она снова откусила — машинально, чтобы не показать слабость, — но кусок застрял в горле. Глаза защипало, и она опустила голову, не в силах смотреть ни на него, ни на миску.
Он встал, не сказав больше ни слова, и ушёл, оставив её с хлебом в руках и с новым, холодным весом на шее.
Она ела, медленно, не отрывая взгляда от пола, и чувствовала, как что-то внутри трескается — тонко, едва слышно, но необратимо.
Крутой жизненный поворот