отвергли в самый момент её унижения и готовности. Её щёки пылали в темноте. Она никогда, ни от одного мужчины, не получала такого. Её либо брали силой, либо умоляли. Никто не поворачивался и не уходил.
А потом мысль, холодная и чёткая, как лезвие, прорезала горячий туман унижения и возбуждения: Завтра — чётный день.
Правило. Его правило. Его абсурдная, недетская игра во власть, которую она сама же и позволила установить. Завтра ничего не будет. Не будет приказов. Не будет её выходов в свет. Не будет возможности снова попытаться, снова соблазнить, снова доказать.
Она зажмурилась, и её тело снова содрогнулось от короткого сухого спазма. Влажность между ног была постоянным, навязчивым, мучительным напоминанием о том, что её плоть не получила того, чего так отчаянно требовала. Она провела ладонью по животу, ниже, чувствуя, как кожа там горячая и чувствительная, почти болезненно.
Он заставил её ждать. Сначала сегодня, прервав её на самом пике. Теперь — завтра, целых сутки. Это была пытка отсрочкой, доведённая до садистского совершенства.
Но где-то в глубине, под слоями стыда, ярости и животной неудовлетворённости, шевельнулось что-то тёмное и знакомое. Азарт. Вызов. Он поднял ставки до небес. И она, с её продажной, склонной к соперничеству душой, не могла не откликнуться.
Она перевернулась на бок, зажав подушку между ног, пытаясь заглушить пульсацию хоть каким-то давлением. Бесполезно. Это лишь заставило её снова представить его. Его размер. Его близость.
Дед, да баба