Она ускользала от меня весь день, как маленькая испуганная рыбка. В бассейне — всегда на виду, в раздевалке — выскочила переодевшись быстрее всех. Это начинало раздражать. Но охота есть охота, и настоящая хищница умеет ждать.
Я уже переоделась, вышла из здания и хотела ехать домой, когда увидела ее на улице. Шел противный, колючий дождь. И вот она, моя Лиза, сидела на скамейке у дороги, вся перемазанная грязью с головы до ног — проезжающая машина обдала ее из лужи. И она… плакала. Сидела и плакала, совсем потерянная. Идеально.
Я подошла, сделала самое участливое лицо, какое смогла. «Лиза? Боже, что случилось?»
Она, рыдая, выпалила мне про забытые ключи, про то, что домой никто не придет до вечера, и вот теперь еще эта грязь. Безысходность буквально сочилась из нее. Я едва сдержала улыбку. Судьба сама вручала ее мне на блюдечке.
«Немедленно идешь ко мне!» — заявила я, не оставляя возражений. Она, конечно, пыталась отнекиваться, бормотала что-то про неудобство, но я просто взяла ее за руку и повела. Ее пальчики были ледяными.
В моей квартире она застыла посреди гостиной, с нее капала грязная вода, а сама она казалась таким жалким, испуганным существом. «Иди сразу в душ, — скомандовала я. — Смывай всю эту грязь. Я найду тебе что-нибудь».
Она послушно зашла в ванную. Я подождала, пока зашумит вода, и тогда совершила свой главный ход. Аккуратно собрала всю ее одежду — грязные джинсы, мокрую блузку, и, что самое главное, ее белую хлопковую маечку и скромные бежевые трусики. Они не были мокрыми и грязь их не задела под джинсами. Но это никого не волновало. Я бросила ВСЕ в барабан стиральной машины, залила порошок и включила интенсивный режим.
Из-за ширмы тут же раздался ее испуганный голос: «Аня? Что это? Нет, не надо стирать все!»
Я подошла к душевой.«Лиза, все в грязи и в воде. Ты что, в этом пойдешь? Я сейчас принесу тебе одежду».
Я вышла и вернулась с откровенным нарядом который смогла найти у себя в комоде. Воздушный пеньюар из тончайшего розового шифона, совершенно прозрачный. И трусики — ажурные стринги из красного кружева, на тоненьких резиночках.
Протянула ей за ширму. «Вот. Больше ничего чистого и подходящего нет».
Я услышала ее сдавленный вздох, но, через паузу, она взяла одежду. Я отошла к кровати и сбросила с себя халат. Осталась только в таких же кружевных трусиках, только черных. Грудь оставила открытой. Мне нравилось, как соски напрягаются от прохлады и предвкушения.
Шторка отодвинулась, и она вышла. Я чуть не рассмеялась от восторга. Она была божественна. Прозрачная ткань пеньюара ничего не скрывала, а лишь подчеркивала. Под ним — ее хрупкое тело, острые ключицы, маленькие, упругие груди с темно-розовыми, будто налитыми сосками, и эти жалкие кружевца на бедрах, которые лишь акцентировали изгиб ее лобка и аккуратную щель между ног. Она вся пылала, пытаясь скрестить руки на груди.
«Не прячься, — сказала я, подходя. — Ты прекрасна. А я дома всегда хожу вот так. Мне так комфортно». Я провела рукой по своему обнаженному боку, давая ей понять, что в моих правилах нет ничего особенного.
Мы пили чай. Она благодарила, смотря в пол, а я любовалась тем, как дрожит ее рука с чашкой. Потом я вздохнула. «Лиза, пока ты здесь, не поможешь? Мне нужна коробка с верхней полки шкафа. Я не дотянусь».
Она, конечно, согласилась. Мы прошли в спальню. Я принесла табуретку. «Вот, встань, а я снизу подскажу, какая именно коробка».
Она встала на табуретку, потянулась. Пеньюар задрался, открывая моему взгляду всю и без того хорошо просматриваемую
Моряк Степан