это и принеси розги. Ты заслужил наказание за свою... врождённую ущербность.
Бронислав, дрожащими, влажными от пота руками, поднял прозрачный, липкий «артефакт» с пола. Волна жгучей, почти сладкой ревности и унижения захлестнула его. Но именно в этот момент, на дне этого позора, он ощутил пик своей любви к ней. Она была богиней, настолько прекрасной и могущественной, что могла позволить себе всё, а он — её жрецом, настолько ничтожным, что должен был быть благодарен за право убирать следы её божественных удовольствий. Порка в ту ночь была особенно жестокой, но он благодарил её за каждый удар, целуя её ноги после экзекуции с пылающей от стыда, восторга и абсолютной преданности душой.
Что касается Мирека и тёти Мирты, то их отношения претерпели значительную эволюцию, превратившись в стройную систему служения. Осенью Мирта, оценившая рвение племянника, предложила сестре новую, «прогрессивную» схему: Мирек будет приходить к ней после школы три раза в неделю для выполнения «тяжелых работ по дому и коррекции поведения». Любляна, видя, как сестра благотворно и строго влияет на дисциплину сына, с готовностью согласилась.
Для Мирека это стало воплощением сокровенной мечты. Тётя Мирта действительно стала с ним строже. Летняя, почти игривая нежность сменилась требовательностью настоящей Госпожи. Она эксплуатировала его по полной: заставляла драить полы щёткой с жёсткой щетиной, мыть окна с внешней стороны, стоя на шатком стуле, чистить её многочисленные сапожки и туфли до состояния идеала, используя для полировки свой собственный, смоченный слюной, носовой платок. Она могла заставить его часами ползать по полу, выискивая невидимые глазу соринки, или перемывать уже чистейшую посуду, потому что ей «показался странным запах».
Но чем строже и безжалостнее она становилась, тем больше он её обожал. Каждое завершённое задание должно было быть одобрено. Мирек, стоя на коленях с подносом в руках, с трепетом смотрел на неё, ожидая вердикта.
— Пол в гостиной можно было вымыть и лучше, — холодно констатировала Мирта, проводя пальцем в белой перчатке по поверхности комода и демонстративно разглядывая воображаемую пыль. — Ты расслабился, Мирек. Ты думаешь, что твои летние заслуги дают тебе право на небрежность? Видимо, нужно дополнительное напоминание о твоих обязанностях.
Она садилась в своё массивное кожаное кресло — трон в её маленьком королевстве, — и он должен был, ползая на коленях, донести до неё тяжёлый, пучок розог. Порки стали регулярными, методичными и более чувствительными, чем летом. Теперь они были не спонтанным наказанием, а частью продуманной системы — системы тотального подчинения, где боль была не наказанием, а инструментом очищения и приближения к идеалу. И Мирек благодарил за них. После каждой экзекуции, сквозь слёзы, он покрывал поцелуями её ступни, шепча слова обожания и благодарности за её строгость.
— Спасибо, тётя Мирта, спасибо, что воспитываете меня, — бормотал он, прижимаясь заплаканной щекой к её пятке. — Я недостоин вашего внимания. Я буду стараться лучше.
Мирта проводила пальцами по его взмокшим от усилий и боли волосам — жест, полный безраздельного владения, а не нежности.
— Я знаю, что ты будешь, мой мальчик. Потому что я сделаю из тебя идеального слугу. Я выжгу из тебя любое неповиновение, любой намёк на собственную волю. А теперь иди, вымой лицо и принеси мне чай. Ровно в семьдесят градусов. И не смей идти на прямых ногах.
И он полз на коленях, чувствуя жгучую, пульсирующую боль на ягодицах, и это чувство было слаще любой ласки. Оно было доказательством, тавром, меткой. Он был её собственностью, её домашним рабом, и это осознание доставляло ему глубочайшее, извращённое, но абсолютно искреннее счастье. В его мире всё было на своих местах:
Это бы всего лишь сон