и, без предупреждения, грубо, с нажимом, с одним лишь своим плевком в качестве смазки, начал втискиваться в её узкую, неподготовленную задницу. Катька завыла от пронзительной, разрывающей, невыносимой боли, но Лёха не останавливался. Он двигался резко и грубо, одной рукой прижимая её к вонючей кровати, другой сжимая её шею, лишая воздуха.
— Вот так тебе нравится? Да, шлюха? — хрипел он, его движения становились всё жёстче. — Тебе тоже нравится, когда по-грязному? По-свински? Когда больно?
Она не могла ответить, лишь мычала, захлёбываясь слезами, слюной и собственными соплями, её тело вздрагивало в конвульсиях, сознание уплывало куда-то в тёмную, бездонную яму, оставляя только физические ощущения — раздирающую боль, всепроникающее унижение, и дикий, чёрный, позорный кайф, пробивающийся сквозь всё это. Лёха, с диким, победным, звериным рыком, кончил ей в задницу, его горячее, густое семя заполнило её. Он вытащил свой член, заляпанный кровью и слизью, и, тяжело дыша, отвалился на кровать, весь в поту.
Минуту, другую они лежали в тишине, слышно было только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Потом он поднялся на локоть.
— А теперь, шлюха, взяла в рот.
Она, покорно, как собачка, перевернулась и, преодолевая рвотные позывы и отвращение, начала сосать его грязный, липкий, всё ещё полувозбужденный член, глотая смесь его семени, своей крови и слёз. Это было финальное, абсолютное унижение. Та граница, за которой уже не оставалось ничего человеческого, ничего от той Катьки, которая ещё утром пила чай на своей кухне.
— А теперь, — сказал он, вставая и потягиваясь, — встала в угол. На колени. И стоишь, пока я не разрешу встать. Будешь думать о том, кто ты теперь.
Она, голая, липкая, вонючая, вся в синяках и пятнах засохшей спермы, поползла с кровати и встала на колени в углу, лицом к стене, покрытой грязными обоями. Она слышала, как он закурил, как потягивал пиво из бутылки. Она чувствовала, как по её внутренней стороне бедра медленно стекают его сперма и её кровь. Она была разбита, использована, опозорена до самого дна, до состояния вещи. Но она больше не была никем. Она не была женой, матерью, женщиной. Она была его вещью. Его секс-куклой. Его проёбушкой. И в этом тотальном, добровольном саморазрушении, в этой роли бездушной, покорной твари, она нашла своё чёрное, уродливое, но своё счастье и своё страшное, извращённое успокоение. Это была её добровольная пиздюля, её ад, ставший единственным спасением от того, другого, фальшивого и молчаливого ада, что звался её прежней жизнью.
Как я подарила свое тело любимому