Свадьба пана Гендруся Оршанского и пани Кристины Белецкой стала самой обсуждаемой во всей округе. Не из-за богатства или размаха, а из-за поведения жениха. Все видели, как он, лихой воин, смотрел на свою невесту с подобострастием, а на брачном ложе, как шептались служанки, пролежал всю ночь у её ног, осмеливаясь прикоснуться к госпоже губами, лишь затем, чтобы снова и снова целовать её стопы.
Прошёл год. Война с Московским царством, на которую провожала его пани Кристина, закончилась для пана Гендруся без особой славы, но и без ран. Он вернулся в поместье Белецких, которое теперь было их общим домом, и с порога, не снимая походного плаща, пополз на коленях по коридору в поисках своей госпожи.
Он нашёл её у камина в большой зале, она читала жития святых.
— Госпожа моя, я вернулся, — прошептал он, припав лицом к полу.
Пани Кристина медленно опустила книгу и окинула его холодным взглядом.
— Ты опоздал на три дня, Гендрусь. Гонец сообщил о окончании боевых действий ещё две недели назад. Где ты пропадал?
Пан Гендрусь заёрзал на коленях. Он действительно задержался, позволив себе проехаться с товарищами по окрестным корчмам, чтобы поведать о своих подвигах. Но как она узнала?
— Госпожа, прости... дела... дороги разбитые...
— Врёшь, — спокойно, но твёрдо сказала она. — Мой кучер, видел тебя в корчме «У Золотого Кабана». Ты пил и хвастался. И, как я слышала, ещё и усомнился при всех в моей справедливости, сказав, что я хоть и строга, но сердце у меня мягкое. Правда ли это?
Пан Гендрусь побледнел. Он действительно, под хмелем, обмолвился чем-то подобным. Теперь он понимал, что у его госпожи есть глаза и уши повсюду.
— О, моя госпожа! Я несчастный грешник! Я оскорбил твою мудрость и твёрдость! Прости меня, прошу! — Он пополз к ней и обнял её ноги.
Пани Кристина не оттолкнула его. Она медленно провела рукой по его волосам, а затем резко схватила за вихор и заставила поднять голову.
— Ты забыл, чему научили тебя розги в день нашего обручения. Значит, нужно напомнить. Ступай в комнату для наказаний. Жди меня. Эй, холопы, пришли ко мне тётю Барбару.
Сердце пана Гендруся забилось чаще, но не от страха, а от странного, сладостного предвкушения. Он выполз из будуара и пополз в ту самую комнату, где стояла та самая лавка.
Через полчаса в комнату вошли пани Кристина и пани Барбара. Провинившийся пан стоял на коленях в углу, как ему и было велено. Он был уже раздет до исподнего.
— Ну что, пан хорунжий, опять за старое? — сурово спросила пани Барбара. — Опять забыл о послушании своей госпоже?
— Виновен, пани, — прошептал он.
— Ложись, — скомандовала пани Кристина.
Пан Гендрусь послушно лёг на лавку, ощущая её знакомую шероховатость щекой. Он сам приспустил штаны, обнажив свои ягодицы.
Пани Кристина взяла в руки не розги, а для начала пучок сырых прутьев крапивы.
— За ложь и хвастовство, — объявила она, и первый жгучий удар обжёг его кожу.
Пан Гендрусь вскрикнул. Боль от крапивы была иной, пронзительной и обжигающей.
— За то, что усомнился в моей твёрдости! — второй удар пани Кристины заставил его застонать.
— За то, что шлялся невесть, где три дня! – третий удар крапивы обрушился на ягодицы несчастного пана.
Пани отложила крапиву и взялась за розгу. С другой стороны лавки встала тётушка Барбара, также с розгой в руке.
Они секли его не спеша, методично, давая каждой жгучей полосе проявиться во всей красе. Он плакал, он умолял о пощаде, он клялся в вечном послушании. И каждый раз, когда он произносил
Тебя больше не радует дождь...