свои ноги. И пан Гендрусь, склонившись, покрывал их ступни долгими, почтительными поцелуями. В эти моменты он чувствовал себя на вершине блаженства.
Любое появление пани Кристины перед ним требовало немедленного и безоговорочного коленопреклонения. Если она входила в комнату, где он сидел за бумагами или читал, он мгновенно соскальзывал со стула на пол, склоняя голову. Если они встречались в саду, он опускался на колени прямо на дорожку, усыпанную гравием. Это унижение было для него слаще любой похвалы.
Но самой главной, хоть и болезненной, точкой его недели была суббота. День искупления и очищения. Независимо от того, был ли он виноват или нет, порка в субботу стала таким же неотъемлемым элементом, как и воскресная месса. Иногда пани Кристина находила за неделю какой-нибудь мелкий проступок — недостаточно почтительный взгляд, промедление в выполнении приказа, неидеально вычищенная сбруя его же собственного коня. А иногда она просто заявляла:
— Гендрусь, сегодня суббота. Ты знаешь, что это значит. Ты стал слишком горделив на этой неделе. Твои глаза слишком часто поднимались на меня. Нужно смирить твой дух.
И он, с замиранием сердца и тайной радостью, следовал за ней в ту самую комнату. Процедура была всегда одной и той же: лавка, розги, нестерпимая, жгучая боль, слёзы и, наконец, сладостное прощение и мазь, которую наносила на его раны рука его госпожи.
Однажды тётушка Барбара, наблюдая, как её племянница смазывает иссечённые ягодицы своего мужа после особенно суровой порки, покачала головой:
— Дитя моё, я всё жду, когда же он возропщет. Ведь он воин, хорунжий, его уважают в округе.
Пани Кристина подняла на тётю свой спокойный, ясный взор.
— Он не возропщет, тётушка. Он счастлив. Посмотри в его глаза.
И правда, когда пан Гендрусь поднял на свою госпожу взгляд, полный слёз, в нём не было и тени злобы или обиды. Было лишь обожание, благодарность и странное, лучезарное спокойствие.
— Благодарю тебя, госпожа, — прошептал он. — Я чувствую, как грех уходит из меня с каждым ударом розги. Я снова чист и достоин лежать у твоих ног.
Он выполнял все её приказы без раздумий и с великой радостью. Если она приказывала ему лично объездить самого строптивого коня — он делал это. Если она просила его, знатного шляхтича, проконтролировать, как холопки доят коров — он безропотно шёл на скотный двор. Для него не было большего счастья, чем принести ей утренний кофе, подавая чашку, стоя на коленях, и услышать её короткое: «Хорошо, Гендрусь. Можешь идти».
Он был её вещью, её собственностью, её верным псом. И в этой полной, безоговорочной отдаче он обрёл то, чего ему так не хватало в лихой воинской жизни: абсолютный покой и смысл. Смысл заключался в служении ей. Его мужественность, его воля, его гордость — всё это он добровольно сложил к её ногам, и она приняла этот дар.
И ложась спать каждый вечер на свою узкую постель у ног её великолепной кровати, пан Гендрусь Оршанский засыпал с одной мыслью, заставлявшей его улыбаться в темноте: он, без сомнения, был счастливейшим из мужей на всей земле. Ибо он принадлежал ей, своей госпоже, полностью и без остатка. А это было величайшей
Первый визит к гинекологу