которую хотелось кусать. Вскоре я снова отрубился. На этот раз я попал с ней в лагерь.
Но в этом сне я помню только, что лежал, пристегнутый к гамаку, и вглядывался в тень собаки, которая странно и ритмично елозила по стройной женской фигуре. Женщина подмахивала телом и точно тряслась. Правым ухом до меня доносился влажный, хлюпающий звук, а с левого — задорный лай и протяжные стоны женщины.
Затем я снова проснулся и побежал в душ, чтобы забыть об этом, но, вспоминая, только усиливал половое напряжение и буквально выжимал из себя все до капли, оканчивая в салфетку.
Весь день я провел в тумане. Каждое ее слово на уроке, каждый взгляд, полный холодной догадливости, вонзался в меня острее ножа. Стыд был едким и физическим, жег щеки.
Я вернулся домой в опустошенной прострации, бросил портфель и подошел к окну в своей комнате, чтобы закрыть штору, отгородиться от этого серого мира.
И замер.
Напротив, в окне соседнего темного дома, где уже годами никто не жил, стояла Она.
Надежда Владимировна. Но не та, что была днем. Это была ее ночная ипостась, материализовавшийся кошмар из самых сокровенных глубин моего подсознания.
Она была полугола. Стройное тело затянуто в черный латексный корсет, подчеркивавший линию талии и упругость груди. На ногах — такие же глянцевые чулки с ажурными стрелками. Никакого пучка — каштановые волосы распущенной волной струились по плечам. И она смотрела прямо на меня. Не строгим, оценивающим взглядом учительницы, а томным, обещающим взглядом женщины из моего сна. Ее губы тронула медленная, знающая улыбка. Она поманила меня пальцем.
По спине пробежал ледяной испарин. «Сон. Это сон», — прошептал я себе. Я ущипнул себя за запястье до боли, провел рукой по лицу. Но видение не исчезало. Оно было плотным, вещественным. Я чувствовал шершавость обоев под пальцами, слышал тиканье часов в прихожей. Это не был сон. Это было что-то другое.
И я побежал. Не думая, не рассуждая. Я сорвался с места, вылетел из квартиры и стремглав помчался по лестнице, к той самой заброшенной двери. Она была приоткрыта.
Войдя внутрь, я почувствовал запах пыли и сладковатый аромат ее духов, тот самый, из первого сна. Она стояла в центре пустой комнаты, освещенная лишь тусклым светом уличного фонаря из моего окна.
— Я знала, что ты придешь, — сказала она тем же низким голосом, но теперь в нем были мед и яд.
Я подошел, не в силах вымолвить слово. Мои руки сами потянулись к ней, но она остановила их взглядом.
— Нет. Сначала ты. Я хочу видеть, как ты смотришь на меня. Как ученик на свою учительницу.
Я опустился перед ней на колени. Латекс был холодным и скользким под моими дрожащими пальцами. Я чувствовал исходящий от нее жар, контрастирующий с прохладой материала. Это было паломничество к запретному алтарю. Я приник к ней губами, как к источнику живой воды в пустыне, и начал пить, слушая, как ее ровное дыхание срывается на прерывистый стон.
И здесь, в этом акте, мое сознание начало метафоризировать реальность, превращая ее в подобие учебника, который я ненавидел и обожал.
Я отдавался этому с яростью дикаря и трепетом неофита, пытаясь выжать из этого мига все, чтобы доказать себе — это реально. Это та самая Надежда, что унижала меня у доски, теперь сама унижена моим поклонением.
Но когда ее стоны достигли пика и она откинула голову, я поднял взгляд и в полумраке, на ее строгом, прекрасном лице, поймал то же самое выражение — ту же холодную, отстраненную брезгливость, что и в классе.
бедный я!