под грудями, продолжая отстукивать мелодию, но только двумя пальцами, одной рукой, а второй повела вокруг троечина, изгибаясь и наклоняясь вслед за его движениями, как бы признавая и повторяя их, но, улучив момент и сбивая музыку в дробь, свободной рукой как бы взяла троечина в плен, почти касаясь его кожи, властно заставляя подчиниться в танце, измениться, пойти на поводу у неё.
Теперь они танцевали вдвоём на ковре, и Верониколай ясно видел, чего ожидает от него хозяйка оазиса, к каким изгибам и наклонам склоняет. Игра двух тел захватила его, он послушно кружился поводя бёдрами, о которые звонко стукался его хуй, пока не восстал вверх и перестал сбивать барабан с ритма.
Манижа, натанцевавшись, притянула Верониколая за волосы к себе и поцеловала в губы, отпустила, отошла к подушкам, отставила с гулом барабан, быстро сбросила с себя одежду и свалилась навзничь, улыбаясь и часто дыша.
Она расставила ноги и поманила Верониколая:
— Теперь лизать, Вера.
Он с трепетом склонился и лёг ей между ног, поцеловав её в пупок. Манижа схватила его за затылок и выгнулась, застонала. Она водила его голову вверх-вниз по своим бёдрам, и Верониколай пьяно целовал кожу её ног, пока его лицо не было приведено к самой пизде и тут Манижа его оставила, взявшись руками за свои соски.
Верониколай поцеловал Манижу в пизду. Хозяйка застонала, и Верониколай едва не заснул от сладостной волны, накрывшей его. Он бессильно высунул язык и водил им внутри пизды, прижимаясь своими губами к гладким горячим губам девушки.
Потом он осмелел и оперся руками, разведя их по бокам от Манижи, отжался от тюфяка, и так лизать уже стало удобнее. Манижа подгоняла его, видимо, она уже не в силах была сдерживать своё желание кончить. Верониколай не успевал прочувствовать жаркую пизду на вкус. Хозяйка пустыни нетерпеливо тыкала его голову в свой секель, заменяя, фактически, свои пальцы его языком, требовательно уча его, сама выгибалась и тёрлась пиздой о его лицо и стонала всё громче и чаще.
Внезапно она задрожала, задёргалась, выгнулась дугой, увлекая Верониколая вверх и стала что-то кричать непонятное, размахивая руками. Рухнула на подушки, вновь задрожала, ахнула, свела и развела ноги, дрожа, схватила Верониколая за руку, крепко очень сжала и так и держала его, подрагивая, хрипло охая, зажмурив глаза, все в слезах, медленно затихая.
Верониколай не мог насмотреться на неё. Его умиляла её нагота, честная, не маскируемая то и дело, как это обычно происходит с людьми в охабнях. Такая нагота могла бы восприниматься как беззащитность, но Манижа уже довольно доказала ему, что вполне самостоятельна и властна. Он лежал у ног голой девушки, почтительно держа её за руку. Цикады пели за окном, убранном тюлем, подрагивал огонёк в лампе. Не отрывая взгляда от голой Манижи, Верониколай осторожно склонился и поцеловал её сжатую руку поверх своей, уловив губами её пульс. Манижа открыла глаза:
— Мой учёный троечин!
Она отпустила Верониколая, поднялась, потянулась, вышла в коридор, светя в полумраке ладными ягодицами, скоро вернулась обратно, грызя на ходу айву. Она вновь улеглась на тюфяках, елозя ногами, откусывая белыми зубами от налитого плода, и Верониколай подумал, что хозяйка и сама такая же налитая и упругая.
— Расскажи мне про страну, откуда прибыл, - велела она.
Верониколай запнулся внутри, не зная, с чего начать своё объяснение. С общественно-экономических формаций? С победы мировой коммунистической революции? С ноосферы и новейшей программы картинопутешествий? «Вот радость-то будет девушке узнать, что она живёт в картине! Впрочем, дело это новое; неизвестно ещё, насколько картины реальны. А если бы я попал в голографию из какого-нибудь периода моей собственной
мой первый сексуальный опыт