Они не говорили ни слова. Язык их тел был красноречивее любых фраз. Когда он вошёл в неё, она издала тихий, сдавленный вздох, потерявшийся в раскате грома. Её ноги, гибкие от лет йоги, обвились вокруг его бёдер, притягивая его ближе, глубже. Это был танец, выученный за месяцы молчаливого влечения – неистовый и в то же время невероятно нежный. Ритм, который они отбивали своими сердцами, сливался с рокотом грозы. Он был бурей внутри неё, а она – тихой гаванью, которая, наконец, обрела своего мореплавателя. Её тело, всегда такое подтянутое и контролируемое, теперь было податливым и мягким, отдающимся на волю стихии, что бушевала снаружи и в них самих.
Когда стихия снаружи начала утихать, переходя в ровный стук дождя по стеклу, стихия внутри них тоже улеглась. Они лежали, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к отдалённым раскатам и ровному дыханию друг друга. На их кожу проступала прохлада, принесённая дождём. Их конечности были переплетены, границы тел стёрты. Он чувствовал под своей ладонью бешеный стук её сердца, постепенно успокаивающийся.
Они знали, что перешли черту, за которой нет возврата. Тишина в доме теперь была другой – насыщенной, тяжёлой от тайны, которая связала их прочнее любых семейных уз. И когда первые лучи утреннего солнца упали на мокрый асфальт, они смотрели в окно, понимая, что их мир, такой упорядоченный и красивый снаружи, изменился навсегда.
Мои обожаемые шлюхи 2. Слив в рот.