В королевстве, славившемся своими цветущими долинами и мирными реками, жила леди Изабелла. Её красота была предметом поэм, а ум — советом для королевских советников. Но за изящными фасадами замковых залов шептались: «Изабелле не везёт в любви». Её сердце, столь же гордое, сколь и ранимое, оставалось неприступной крепостью. Она мечтала не просто о муже, а о рыцаре — том, чья доблесть будет равна её гордости, чья преданность будет сиять ярче её бриллиантов.
И вот однажды на турнире она увидела его. Сэра Ричарда. Когда он снимал шлем, ветер развевал его золотые волосы, а улыбка, брошенная толпе, заставляла трепетать сердца всех дам. Он был воплощением мужества, его имя гремело в балладах. Изабелла решила: это будет её рыцарь.
Она бросала на него многозначительные взгляды во время пиров, роняла платок у его ног, просила передать для него кубок вина. Но Ричард был ветрен. Его внимание скользило по ней, как солнечный зайчик по стене, и устремлялось к другим, более доступным красавицам. Он был вежлив, но безразличен, и это равнодушие жгло Изабеллу сильнее любого оскорбления.
Гордость её восстала. Если рыцарь не видит её достоинств по доброй воле, она заставит его увидеть. Воспользовавшись своим положением фаворитки королевы, Изабелла послала за Ричардом, приказав явиться в её покои под предлогом важного поручения.
Ричард вошёл в её будуар, пахнущий лавандой и воском. Он был в дорожном плаще, но держался с привычной лёгкой надменностью.
— Вы звали меня, леди Изабелла?
— Звала, сэр Ричард, — её голос был холоден и тих, словно лезвие перед ударом. — И звала не для поручения, а для того, чтобы указать вам на вашу оплошность.
Рыцарь удивлённо поднял бровь.
— Оплошность? Я не помню, чтобы был неучтив с вами, миледи.
— В этом и есть ваша главная ошибка! — вспыхнула Изабелла, и её глаза за сверкали, как отточенная сталь. — Вы не помните. Вы не видите. Вы не слышите. Игнорировать знаки внимания дамы — это не просто неучтивость, сэр. Это пренебрежение самой сутью рыцарского долга — служением. Вы так усердно ищете славы на турнирах, что ослепли для чести, что ждёт вас в стороне. Вы заставили меня, леди Изабеллу, унижаться до явных призывов, которые вы, как ветреный паж, пропустили мимо ушей. И теперь, по своей же вине, вы заставляете меня опуститься до роли палача. Мне приходится наказывать вас, Ричард, и эта необходимость оскорбляет меня не меньше, чем ваше легкомыслие.
Ричард хотел возразить, отшутиться, но увидел в её глазах не каприз, а стальную решимость и... обиду. Глубокую, настоящую. Это был взгляд оскорблённой королевы, и он пронзил его сильнее, чем любое копьё.
— За пренебрежение рыцарским долгом полагается наказание, — продолжила она, не сводя с него взгляда. — Ложитесь на эту лавку.
Он не поверил своим ушам. Но приказ был отдан с такой неоспоримой властью, что все шутки застряли у него в горле. С минуту он колебался, глядя то на её неподвижное лицо, то на охапку гибких, ивовых розог, прислонённых в углу. И тогда в нём что-то перевернулось. Это был не просто женский каприз; это был суд. И он, признавал он это теперь, был виновен.
Медленно, сгребая с дубовой лавки шелковые подушки, он лёг лицом вниз, чувствуя себя глупее и пристыженнее, чем когда-либо в жизни. Служанка бесстрастно откинула полы его камзола и обнажила ягодицы.
Изабелла взяла розги. Они с свистом рассекали воздух, и первый удар обжёг кожу жгучим холодом, который мгновенно сменился огнём. Удары были точными, расчётливыми, не калечащими, но невыносимо унизительными. Они жгли не кожу, а самолюбие, сдирая с него налёт легкомыслия и
Три пустых стакана