подобно римской патрицианке, а двое ее кавалеров, словно преданные рабы, осыпали ее тело поцелуями и ласками. Один из них, высокий брюнет, склонился к ее шее, его руки скользили по шелку ее платья, обрисовывая формы. Другой, рыжеволосый и дерзкий, целовал ее ноги, медленно продвигаясь выше по бедрам. Изабелла томно потягивалась, ее пальцы вплетались в волосы рыжего кавалера, направляя его, тихие стоны удовольствия вырывались из ее полуоткрытых губ. Она смотрела поверх голов своих любовников прямо на сцену экзекуции, и в ее глазах плясали огоньки возбуждения и торжества. Это был спектакль, поставленный специально для Элиана, где боль и унижение смешивались с наслаждением и властью.
Наконец, кавалеры, поклонившись Изабелле, удалились. Фрейлины развязали ремни. Элиан, дрожа как в лихорадке, едва удержался на ногах. Зад горел огнем, каждая мышца тела предательски подрагивала.
«Подойди, — властно сказала Милена. — Целуй ноги своей жене и Госпоже».
И тогда в душе Элиана что-то переломилось. Вся его прежняя жизнь, мечты о спокойном правлении, о тихой любви — все это показалось наивным и жалким миражом. Это был настоящий мир — мир боли, власти и покорности. Мир, где его мать отдала его во власть этой прекрасной и ужасной женщины.
Он пополз к ложу жены. Каждое движение отзывалось болью в униженном теле. Он опустился на колени перед Изабеллой, которая смотрела на него с высокомерной усмешкой. Его взгляд упал на ее ногу, изящную, с высоким подъемом, все еще хранящую тепло чужих прикосновений. В горле встал ком от стыда и отчаяния. Он склонил голову, чувствуя, как последние остатки его гордости тают, как воск. Его губы, холодные и безжизненные, коснулись ее кожи. В этом жесте не было любви. Лишь горькое, полное осознание своего нового места, принятие своей судьбы раба и вечное унижение от прикосновения к плоти той, что только что предавалась утехам с другими на его глазах.
Королева вышла из тени, и на ее лице играла улыбка глубокого удовлетворения. Ее план сработал безупречно. Ее сын не просто смирился — он сломался и был собран заново, в той форме, которую она считала идеальной для правителя.
С того дня началась новая жизнь принца Элиана. Он стал тенью своей жены, ее самым преданным и покорным слугой. Вечерами, когда Изабелла принимала в своих покоях гостей — знатных рыцарей, заезжих поэтов или таинственных незнакомцев, — Элиан стоял у двери, готовый по первому зову подать вино или упасть на колени, чтобы поцеловать ее туфлю. Порка от фрейлин стала не наказанием, а ежевечерним ритуалом очищения и подтверждения его статуса. Он научился не плакать, а благодарить за каждый удар, ибо боль напоминала ему о его месте.
Изабелла, видя его абсолютную покорность, лишь укреплялась в своей власти. Она могла приказать ему целовать следы прикосновений других мужчин на ее теле, могла заставить его признаваться в любви, пока сам он находился у нее под ногами, словно собака. Элиан выполнял все безропотно. В его глазах погас последний огонек того простодушного юноши. Теперь в них читалась лишь тихая, бездонная покорность и странное, болезненное обожание к той, что стала его Госпожой, его тюремщицей и единственным смыслом существования.
Королева Милена была счастлива. Она с гордостью взирала на сына, который, наконец, стал «настоящим мужчиной» — тем, кто безоговорочно подчиняется воле женщины. А принц Элиан нашел, как ему казалось, свой покой в полном отречении от себя. Его участь была предрешена, и он смирился с ней, найдя в унижении свою собственную, извращенную радость.
Неожиданный гость.