же нравится это? — На его лице снова вспыхнула лукавая улыбка.
Он видел меня на сквозь, да, мне нравилось это.
Я опустилась на корточки, чувствуя, как жгучий стыд разливается по щекам.
А Николай смотрел.
Стоял в двух шагах, скрестив руки, и смотрел, как я справляю нужду.
— Ну же, не стесняйся, — подбадривал он. — Сделай мне приятно. — промычал он трогая себя через штаны.
Когда я закончила, он протянул мне носовой платок.
— На, подотрись. Потом верни.
Я закончила писать, подтерлась и протянула ему платок.
Он принял его, встряхнул, сложил и засунул в карман.
А потом, просто развернулся и пошёл назад, оставив меня голую, униженную, дрожащую.
Я поплелась за ним. И через пару минут, уже вновь была на своей позиции. Я была готова к новому раунду.
Часть 3.
Я сидела в ящике, свернувшись калачиком, стараясь не думать о том, как липкая сперма засыхает на моей коже.
Дверь скрипнула.
— Ну что, отдохнула?
Николай стоял на пороге, освещённый желтым светом лампы. В руках он держал влажное полотенце и пластиковую бутылку воды.
— Думаю, тебе нужно освежиться.
Я недоверчиво подняла на него глаза.
— Ты... ты серьезно?
Он усмехнулся:
— Что, думаешь, я совсем монстр? Давай, вылезай.
Его голос звучал почти... по-отечески.
Я медленно выбралась из ящика, ощущая, как ноют мышцы. Николай протянул мне полотенце.
— Протрись. Потом пойдем умываться.
Ванна была уже наполнена — теплая вода, пена, аромат лаванды. Николай помог мне залезть внутрь, затем налил в бокал еще вина и поставил его на край.
— Расслабься. Ты заслужила.
Я погрузилась в воду, чувствуя, как напряжение медленно покидает тело. Синяки, царапины, следы от пальцев — все это теперь казалось неважным, словно этого всего и не было.
Николай сел на край ванны, протянул мне губку.
— Хочешь, я помогу тебе отмыться?
Я взяла губку, но он не отпустил ее сразу.
— Ты знаешь, за что мне нравишься? — его голос стал тише. Ты никогда не говоришь нет. Даже когда тебе страшно.
Я опустила глаза, наблюдая, как пена медленно тает на моей коже.
— Я могла бы.
— Но не говоришь.
Он наклонился, поцеловал меня в макушку, затем встал.
Она смотрела сквозь ночь в никуда