На ее бедре краснела ссадина от грубого края стола.
— Теперь можешь идти. К мужу, — его голос снова был холодным и насмешливым. — Не забудь улыбнуться.
Она, не глядя на него, натянула юбку, дрожащими пальцами застегнула блузку. Рука потянулась к сумочке за пудрой, чтобы скрыть следы его губ на шее.
— Ты... животное, — выдохнула она, не в силах сдержаться.
Он усмехнулся.
— А ты — моя самка. Не забывай. И сотри эту переписку с Сережкой. Я все вижу.
Ледышка страха пронзила ее. Он знал. Или догадывался. Она молча вышла из кабинета, чувствуя на себе его тяжелый взгляд.
Спускаясь вниз, к мужу, она заставила себя улыбнуться. Вошла в машину, поцеловала его в щеку.
— Что-то ты взволнованная, — заметил муж, заботливо глядя на нее.
— Сложный день, — она отвернулась к окну, чувствуя, как по ее внутренней стороне бедра стекает капля, оставленная Никитой. — Просто хочу домой.
Она смотрела на знакомый профиль мужа и думала о Сергее, о его нежных руках. И о Никите, чье грубое вторжение только что заставило ее кричать от наслаждения в тишине. Она была разорвана натрое, и с каждым днем трещины становились все глубже. Теперь ей приходилось скрывать от Никита свою связь с Сергеем, а от мужа — все остальное. Игра становилась смертельно опасной.
Глава 21. Костромские каникулы, или Порочный круг
Ростовский вокзал, суета, объятия с мамой, детский смех — всё это казалось Вале декорациями к чужой жизни. Она физически уехала от Никиты, от Сергея, от мужа, но психологически осталась в том аду страстей, который сама и создала. Кострома встретила ее тишиной, скучными пейзажами за окном маминой хрущевки и навязчивым, физическим желанием, которое начало клокотать внутри уже на третий день.
Ее «киска ныла» — это было точное, пошлое определение, которое она усвоила от Никиты. Тело, привыкшее к регулярным, интенсивным порциям секса, взбунтовалось. С мужем перед отъездом было пару раз, но это было привычно, почти по обязанности. А теперь — тишина. И эта тишина сводила с ума.
Она (Никите, 23:45): «Я не могу спать. Вся горю. Вспоминаю твои руки. Твой рот на мне. Как ты грубо входишь в меня. Мне нужно это. Сейчас.»
Никита (23:46): «Мамаша не поможет? Или в Костроме нет мужиков, готовых трахнуть замужнюю мамашу в подъезде? Поищи. Пришли фото.»
Его ответ, как всегда, был ударом хлыста. Унизительным и возбуждающим. Он бросал ее на самое дно, и ей это нравилось.
Встречи с подругами детства стали для нее пыткой. Они пили вино на кухне, говорили о мужьях, детях, ипотеках. Валя улыбалась, кивала, а в голове у нее проносились образы: она на коленях в кабинете Никиты; она кричит в салоне машины Сергея; она, слепая, обслуживает двоих. Ее тело саднело от возбуждения, когда она ловила на себе оценивающие взгляды незнакомых мужчин в кафе. «Он мог бы быть Никитой», — думала она, сжимая стакан так, что костяшки пальцев белели. — «Он мог бы приказать мне, и я бы послушалась».
*Она (Сергею, 14:20): «Скучаю по твоим рукам. По тому, как ты смотришь на меня. Как будто я что-то стою.»*
Сергей (14:22): «Ты все стоишь. Я с ума схожу здесь без тебя. Каждый день думаю о той поездке. Это было самое настоящее в моей жизни.»
Его сообщения были бальзамом на ее израненное самолюбие. Но они не гасили огонь внизу живота, а лишь подливали масла, напоминая о другой, нежной форме близости, которая тоже стала наркотиком.
На пятый день терпение лопнуло. Сказав маме, что идет на прогулку с подругой, она пошла в ближайший парк. Селила на скамейку и снова написала Никите.
Как Серега мою попку девственности лишил