притягивая ближе. Но через секунду она оторвалась, тяжело дыша.
— Кирилл, это… это что-то не то, — прошептала она, но без злости, с явным смущением.
— Ты сама этого хотела, — прохрипел я. Мне казалось, что я сейчас лопну от напряжения и желания.
Вместо ответа она снова прильнула ко мне, но уже не губами. Она крепко обняла меня, прижимая всем телом. И тут она почувствовала его. Твердый, горячий, мой член, упершийся в её мягкий живот.
Елена не отпрянула. Напротив, она издала тихий, едва слышный вздох, а её рука, скользнув по спине, остановилась на пояснице. Медленно, осторожно, она опустила руку ниже, обхватывая мой член сквозь ткань шорт. Я вздрогнул.
— Ты… ты уверен? — спросила она.
— Да, мам. Я хочу тебя, — эти слова вырвались из меня, как признание в самом страшном грехе.
Она ответила не словами, а действием. Резким движением сбросила с себя ночнушку. Тонкий шелк скользнул по её телу, и я наконец увидел мамины прелести во всей красе. Грудь стояла упруго, живот был плоский, кожа гладкая. Она была полностью выбрита, лобок напоминал аккуратный, влажный персик.
— Ближе, — приказала она. Голос стал низким, хриплым.
Я подполз. Она опустилась, взяла мой член в руки и, нежно поцеловав головку, отправила его в рот.
Я ахнул. Ни одна девушка не делала мне этого так, как родная мать. Это было не просто сосание — это было искусство, нежное, но требовательное. Я охал и стонал, мои пальцы впились ей в волосы, непроизвольно стягивая их сильнее, чем следовало. Я чувствовал, как приближаюсь к финалу.
Но мать, почувствовав приближение оргазма, остановилась. Её глаза, блестящие от влаги, смотрели на меня снизу вверх. Губы были мокрыми, измазанными слюной и моей смазкой.
Она откинулась на подушки.
— Где твои презервативы? — Голос мамы, только что прервавшей минет, был хриплым и требовательным.
Я очнулся от наваждения, но лишь на миг. Мысль о контроле, о риске, тут же была сметена дикой, животной похотью. Я не дам этому моменту ускользнуть из-за куска латекса.
— Забудь о них, мам. Сейчас не до того, — прохрипел я, не давая ей времени на протест.
Я наклонился, и поцелуй, который последовал, был уже не просьбой, а требованием. Мои губы накрыли её мокрый от минета рот. Я почувствовал, как Елена, не успев даже возразить, снова погрузилась в водоворот страсти.
Собственные руки подсказали следующее движение. Я нежно отстранился от её губ и, обхватив стройные бёдра, опустился ниже.
Передо мной была моя мать. Сорокадвухлетняя, ухоженная, с гладкой, как персик, кожей и влажным, аккуратно выбритым лобком. Запретный плод. Я втянул запах её вагины. Пахло возбуждением, её сладковатым парфюмом и, едва уловимо, чем-то терпким. Я припал губами к самой влажной, интимной части её тела.
Елена вздрогнула, выгнувшись. — Ох, Кирюша… — выдохнула она, хватаясь пальцами за мои волосы. — Не надо, милый, ты…
Но я не слушал. Я раздвинул ей половые губы и тут же нашёл твёрдую, чувствительную ягодку — клитор. Мой язык начал работать, лаская его, словно лепесток, то нежно, то настойчиво.
Она застонала, и этот стон был глубже, чем тот, что она издавала, когда мой член был у неё во рту. Это был стон чистой, нефильтрованной похоти. Её бёдра начали двигаться, приподнимаясь, подталкивая мою голову навстречу.
Я ввёл два пальца внутрь, и мама вскрикнула, её влагалище тут же обхватило их. Оно было невероятно горячим и тугим. Я ощущал скользкую, обильную смазку.
— Ты такая мокрая, мамочка, — прошептал я ей в самый центр возбуждения.
— Прекрати мучить меня! — взмолилась она, её голос сорвался. — Мне нужно больше, сынок!
бедненькая крошечка