во все мои последующие аппараты. Я никогда по нему не звонил. Всегда переводил деньги на карту. Палец замер над экраном.
— Звони, - мягко сказала Алена. Она сидела в кресле, читая что-то на планшете. - Я с тобой.
Я нажал кнопку вызова. Сигналы пошли долгие, нудные. Я уже готовился положить трубку, как вдруг щелчок.
— Алло? - голос был женским, низковатым, немного хрипловатым от сигарет, но абсолютно трезвым. И настороженным.
— Мам? Это я. Вася.
На той стороне воцарилась тишина. Я услышал лишь прерывистое дыхание.
— Сынок? - наконец прошептала она. - Это... правда ты?
— Я в городе Н. Приехал по делам. Надолго. Можно... можно к тебе заехать?
Еще пауза, более короткая.
— Конечно! Конечно, сынок. Я... я дома. Ты знаешь адрес? Тот же.
— Знаю. Мы... я с женой. Через час, хорошо?
— Жена? - в ее голосе прозвучала паника. - Хорошо... хорошо. Жду.
Я положил трубку. Ладони были влажными.
— Поехали? - спросила Алена, уже надевая пальто.
По дороге меня охватила странная, иррациональная щедрость. Та, что рвется наружу, когда хочешь заткнуть дыру в душе подарками. Мы заскочили в самый большой супермаркет в центре. Я хватал с полок все подряд, дорогие сыры, фрукты, сладости, кофе, хороший чай, несколько банок красной икры, баночку какой-то изысканной паштетной ветчины. Алена молча катила тележку, изредка вкладывая обратно самое уж нелепое. Я скупал не еду. Я скупал прощение. Или пытался откупиться от призрака того мальчишки, который когда-то стоял у витрины гастронома и слюной давился, глядя на «Буратино» в шоколаде, а в ответ на робкое «мам, купи» слышал раздраженное: «Нету денег на ерунду! Дома картошка есть».
Набрали так много, что таксист, пожилой мужчина с усталым лицом, недовольно покряхтел, помогая загружать сумки в багажник. Ехал до старого района пятиэтажек молча, лишь раз бросив: «Гостей навещаете?» - «Маму», - буркнул я. Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то понимающее. Может, ему тоже сыновья с икрой приезжали.
Подъезд был темным, пахло кошкой и старыми обоями, но на лестнице было чисто. Дверь квартиры - та самая, серая, со сколотой краской и глазком. Я собрался с духом и нажал звонок.
Шаги за дверью. Щелчок замка. Дверь открылась.
И все мои приготовления, весь образ пьяной, опустившейся женщины в застиранном халате - рухнули в одно мгновение.
Перед нами стояла невысокая, полноватая, но опрятная женщина. Волосы, когда-то крашеные в яркий цвет, теперь были аккуратно уложены в седую короткую стрижку. На ней были простые, но чистые темные брюки и голубая кофта. Лицо... Да, оно было измято жизнью, с глубокими складками у губ и вокруг глаз. Но эти глаза, такие же, как у меня, карие, смотрели ясно и трезво. И в них читался такой страх, такое смущение и такая надежда, что у меня перехватило дыхание.
Квартира... Я ждал бардака, завалов пустых бутылок, засаленных тряпок. Но в прихожей пахло полиролью и свежей выпечкой. Я мельком увидел комнату - старую мебель, но на полу новый ламинат, на стенах - свежие, светлые обои. Скромно, бедно, но ЧИСТО. И с достоинством.
— Сынок... - выдохнула она и, не зная, что делать, потупила взгляд. Потом резко шагнула вперед и обняла меня. Нежно, несмело. От нее пахло не перегаром, а душистым мылом, дрожжевым тестом и чем-то неуловимо родным, тем самым запахом «мамы» из самых ранних, стертых лет, когда она еще пыталась быть матерью.
Я обнял ее в ответ, стиснув зубы, чтобы не расплакаться. Ком стоял в горле огромным, болезненным шаром. Алена молча зашла внутрь, отнесла сумки на кухню, давая нам момент.
— Заходите, проходите, - засуетилась мама, наконец отпустив меня и утирая
Ограбление