в темноту, пытаясь унять дрожь. Сердце всё ещё колотилось, но я заставил себя закрыть глаза.
— Вот так, чуть-чуть, — Димин голос, тихий, почти ласковый, пробился сквозь дрёму.
— Дим... нет, убери, — мамин голос, слабый, почти умоляющий.
Я рывком сел. Хмель всё ещё туманил голову, но я заставил себя встать, шатаясь, добрался до двери. Знал Диму слишком хорошо, чтобы не понимать, что там происходит, но верить не хотел. Осторожно выглянул из-за косяка.
Кухня была залита тусклым светом. Дима стоял у стола, пепельница, бутылка коньяка, пара недопитых бокалов. Его рука лежала на мамином затылке, пальцы чуть сжимали волосы. Она сидела перед ним, глаза опущены, губы плотно сжаты.
— Вы же сами сказали, никогда не пробовали, — Дима говорил мягко, но в его голосе была сталь. — Попробуйте.
— Нет, Дима, хватит, — она пыталась быть строгой, но голос дрожал. — Ты...
Он не дал ей договорить. Сделал шаг ближе, и я увидел, как его рука чуть сильнее надавила на её затылок. Мамины губы дрогнули, она подняла глаза, и в них было что-то, чего я никогда не видел — смесь страха, усталости и... подчинения?
— Ну же, теть Ир, — Дима говорил почти шёпотом, как будто уговаривал ребёнка. — Уже всё, не бойтесь.
Она смотрела на него, и в этот момент я почувствовал, как холод пробежал по спине. Её губы медленно приоткрылись.
— Осторожно, зубы, — Дима говорил тихо, но уверенно.
Мамина голова двинулась, медленно, неуверенно. Я хотел ворваться, закричать, ударить его, но ноги будто приросли к полу. Что-то держало меня — не страх, не слабость, а что-то другое, непонятное, то, что было трудно объяснить и признаться. Я смотрел, как её губы, те самые, что целовали меня каждое утро, обхватывают его.
Дима направлял её, чуть надавливая на затылок. Она пыталась отстраниться, но он не отпускал, шепча что-то, чего я не мог разобрать. Её дыхание стало тяжёлым, прерывистым, глаза закрылись. Я видел, как её руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
— Дыши носом, — Дима говорил почти ласково, но в его голосе была власть.
Время тянулось бесконечно. Я не мог отвести взгляд, хотя каждая секунда резала по живому. Это была не моя мама — не та женщина, которая варила мне суп, когда я болел, не та, что смеялась над моими дурацкими шутками. Это была другая, чужая, сломленная.
Друг ускорил движения, его дыхание стало резким, почти звериным. Мамины глаза открылись, в них стояли слёзы. Дима захрипел, а мама замерла и увидела меня в проёме. Глаза её расширились от ужаса, она забарабанила ладошками по его бёдрам, но он вжал глубже, в горло.
— Всё, моя хорошая, — он выдохнул, когда всё закончилось. — Хорошо.
Мама отшатнулась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её лицо было красным, волосы растрепались, глаза блестели от слёз.
— Пошёл вон, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Да ладно, Ир, — Дима усмехнулся, как будто ничего не произошло. Он потянулся к ней, но она оттолкнула его руку.
— Я сказала, вон! — её голос сорвался на крик, и она влепила ему пощёчину.
Дима замер, его лицо потемнело.
— Ладно, тёть Ир, понял, — он холодно бросил, натянул куртку и вышел. Дверь хлопнула.
Я вернулся в комнату, не чувствуя ног. Сердце колотилось, в горле стоял ком. Я не знал, что делать, что думать. Через несколько минут дверь скрипнула, и вошла мама.
— Игорек... — её голос дрожал, глаза были красными от слёз. — Это не то...
— Не то? — я не узнал свой голос, он был чужим, полным яда. — Правда, Иришка? Понравилось?
Гостьи из Франции