в ротик её входит-выходит, не глубоко сперва, чтоб не напугать. Хвалит он её: "Умница, Катенька, вот так, язычком понизу води... Ох, хорошо, девонька, ласковая ты..." Катя учится, сосёт осторожно, слюна по подбородку течёт, глаза слезятся, но делает, как велит, и странное удовольствие в том — от похвалы его, от мощи в руках.
За окном Степан в шоке полнейшем — рот открыт, глаза на лоб полезли. Не знал он, не ведал, что так можно с бабским ртом обращаться, чтоб в него, как в лоно, входить, чтоб девка на коленях так ублажала. Ревность душит, кулаки сжимаются, но и сам он весь в жару, корень свой в штанах жмёт.
Наконец, зарычал барин, как медведь раненый, тело его напряглось, мышцы заиграли, и вот хлынули потоки бурные, семя горячее, густое, вырвалось наружу — кончает он на неё, заливает благодатью щёки, губы, грудь, ручьями стекает по коже белой. Рёв его по бане разнёсся, эхом от стен отскочил, и обмяк он потом, тяжело дыша.
Сел барин на лавку, отдыхает, борода взмокла, улыбается довольный.
Быстро вскочила Катя, вся в смятении, в стыде, схватила платье с крюка над печкой, в предбанник выскочила, оделась торопливо, сарафан накинула, и вылетела из бани, как птаха перепуганная, стыдливо голову в плечи вжав.
Степан спрятался за яблоней, чтоб не заметила она его, сердце колотится. Потом пошёл он по поручению своему, в амбар, доски считать, но в голове всё то кружит. Зол он на барина своего пуще прежнего, ревность гложет, как червь яблоко, да что он может с этим поделать? Барин же, хозяин, Захар Демидович, милостивец его. Главное, думает Степан, не попортил девку, не взял её по-настоящему, честь сохранил для свадьбы.
Тут как раз подходит к нему барин, свежий после бани, румяный, довольный, рубаха чистая на нём.
— Хорошая девка Катюша твоя, Степан, — говорит он, улыбаясь широко. — После Ивана Купала свадьбу сыграем, благословлю вас.
— Да, барин, спасибо вам... — пробормотал Степан, глаза в землю.
— Ох и погуляем мы на вашей свадебке! — прогремел барин, глядя прямо в глаза Степану, хлопнул его по плечу лапищей своей тяжёлой и ушёл в дом, посвистывая.
Семья самое дорогое