могла оторваться. Лоно Алисы обхватило орган Владимира Петровича пульсирующим кольцом, и по члену, смазанному теперь и ее собственным блеском, поползла вниз мутная капля — смесь их жидкостей. Капля зависла, дрогнула и упала на паркет, впитавшись в темное дерево рядом с носком его левой ноги.
Он двинулся глубже. Складки влагалища Алисы, влажные и глянцевые, выворачивались наружу с каждым его движением. Они цеплялись за его кожу, создавая тихий, хлюпающий звук — чпок-чпок — ритмичный, как метроном. И когда он выходил почти полностью, за ним тянулись тонкие, липкие нити прозрачной смазки. Звук был влажный, причмокивающий. На фоне этого звучал его ровный, глубокий голос: «...а документ от школы ты уже взяла?» — и чуть более высокий, с легкой одышкой на толчке, голос Алисы: «В... в четверг. Пап, там печать... а-а... нужна синяя». Золотистые пылинки кружились вокруг них. Света видела, как при каждом толчке из переполненного входа выплескивалась пена — белесая, пузырчатая, и стекала по его мошонке. Хлюп. Чпок.
Тик-так. Тик-так. Это тикали настенные часы в коридоре. Тук-тук. Тук-тук-тук. Это стучал где-то на кухне ножик начавшей готовить Алисиной мамы. Звуки в комнате слились в один общий завораживающий оркестр.
Ритм ускорился. Теперь при каждом мощном толчке папиного пениса плоть Алисы с хлюпающим чмоканьем принимала его. Влага, уже густая и обильная, перестала быть прозрачной. Она стала молочно-белой, кремовой. Она пачкала их обоих, покрывая лобок и бедра Алисы липким, блестящим налетом, смешиваясь с потом, который ручьями стекал по впадине ее спины. Воздух в комнате стал плотным, насыщенным. Как будто его выкачали. Этот запах достиг ноздрей Светы. Он был теплым, тяжелым, как запах из-под одеяла в моменты когда Света трогала себя там, внизу.
У Светы в глазах потемнело. Она сидела, сжимая карандаш до боли в пальцах, и смотрела. Ее собственное тело, такое же голое как и у Алисы, отреагировало с чудовищной, предательской прямотой. Глубоко внизу живота что-то ёкнуло, оборвалось, и хлынула горячая, стыдная волна. Она почувствовала, как влага, обильная и неконтролируемая, залила ее внутренности, потекла по самым сокровенным складкам. Это было не просто возбуждение. Это было полное, физическое подчинение зрелищу. Мышцы ее живота судорожно втянулись, а затем расслабились, выпуская наружу новый поток тепла. Внутри все сжалось и тут же распустилось, как влажный, горячий цветок. Между ее ног стало мокро настолько, что влага, не встречая препятствий, потекла тонкой, жгучей струйкой по внутренней стороне бедра. Она почувствовала, как капля, тяжелая и неловкая, отделилась и упала на ткань стула под ней с тихим, позорным плюхом, который, как ей казалось, оглушительно громко прозвучал в такт их хлюпанью. Она не могла пошевелиться, боясь, что это станет заметно. Весь ее мир сузился до этой точки дикого, животного возбуждения, смешанного с леденящим ужасом. Ее собственная рука лежала на столе, и она с удивлением заметила, как ее пальцы слегка дрожат, выбивая тот же постыдный ритм.
Движения Владимира Петровича вошли в финальную серию коротких, глубоких судорог. Его яички, собранные в тугой комок, подтянулись к телу. Из растянутого, подрагивающего входа Алисы, плотно обхватывавшего основание его члена, при последних толчках стала выбиваться пена — уже не белая, а с желтоватым оттенком. Он замер, вжав ее в стеллаж, и Света увидела, как по напряженным жилам на его члене прошла пульсация, и как из щели, в месте их соединения, выступила первая густая капля его семени. Он выскользнул с мягким, сырым звуком. Из переполненной дырочки тут же плюхнула обильная, липкая влага, потом более спокойно побежала по ее ноге, но большее осталось внутри, и когда она выпрямилась, Света увидела,
Планета Эстэй